Дениз Робинс - Больше чем любовь

Я промолчала. Видно, она была права. Конечно, я немного отличалась от других. За последний год я научилась красиво одеваться, не тратя при этом больших денег, потому что у меня их просто не было. Я научилась «держать себя в обществе», научилась светским манерам, которые я забыла, пребывая в монастырском приюте. А зеркало говорило мне, что у меня действительно красивые глаза с длинными черными ресницами. Кроме того, многим нравилась моя стройность и грациозность. Но все-таки во мне еще сохранилось чувство неполноценности и какое-то болезненное стремление к самоанализу, все это, несомненно, были последствия лишений и несчастий, пережитых после смерти моих родителей. А еще во мне жило глубоко запрятанное желание посвятить свою жизнь музыке или литературе. Но ни у одного из этих желаний не было ни малейшего шанса реализоваться.

Надо сказать, что миссис Уокер и Кэтлин были совсем не музыкальны и, хотя у них было много хороших книг, не особенно любили классическую литературу. Но они были моими добрыми друзьями, они приютили меня, когда я так нуждалась в помощи, и я благодарна им за это. Правда, тогда никто из нас не мог предположить, к каким печальным последствиям приведет эта дружба.

Кроме всего прочего, я обязана им тем, что благодаря им я научилась смеяться и шутить, а также радоваться простым вещам. Я не могла удержаться от смеха, когда Пом начинала хихикать или когда Кэтлин изображала кого-нибудь из своих знакомых, чьи манеры казались ей смешными. Она умела превосходно перевоплощаться. Уже к концу месяца, который я провела в этом доме, я стала менее меланхоличной и моя склонность к «самоедству» значительно уменьшилась; я начала понимать, что прежде относилась к жизни слишком серьезно, это было глупо с моей стороны. Жизнерадостность Пом победила мою зажатость и скованность. Когда ей на глаза попалась фотография Бетховена в моей комнате, она сначала удивилась, а потом стала совершенно безжалостно дразнить меня. Она окрестила меня «миссис Бетховен» и сообщила мне следующее: она написала своему брату Патрику письмо, в котором рассказала, что моего приятеля зовут Людвиг. Я научилась смеяться над собой и по крайней мере с юмором относиться к своему увлечению великим композитором.

Как и предсказывала ее мама, Кэтлин нашла для меня новую и гораздо более интересную работу. Управляющая Бюро по трудоустройству, пославшая Кэтлин на работу к мистеру Д. Л. Фозерджиллу, побеседовала со мной и решила, что я как раз тот человек, который нужен для постоянной секретарской работы в доме одного врача-окулиста на Уимпл-стрит.

– У вас прекрасные манеры, вы неплохо образованы, и характер у вас спокойный – как раз это и требуется мистеру Диксон-Родду, – сказала она. – Он будет платить вам четыре фунта в неделю, и жить вы будете у него в доме. Миссис Диксон-Родд – добрая женщина, и я уверена, что вам будет у них хорошо и спокойно. Вот только выглядите вы слишком юной.

Я принялась с жаром убеждать ее, что мне уже двадцать один год, а когда я в очках, то выгляжу гораздо старше, и когда я пойду на встречу с доктором, обязательно их надену, чтобы произвести хорошее впечатление. Управляющая Бюро по трудоустройству улыбнулась и объяснила, как найти мистера Диксон-Родда, который, как я позже узнала, был знаменитым окулистом.

9

Беседа с мистером Диксон-Роддом прошла весьма успешно. Он был некрасивым и почти лысым, но его манеры и приветливая улыбка сразу же очаровали меня. Я чувствовала себя как дома, когда мы разговаривали в приемной доктора. Вскоре я совсем освоилась в этой просторной красивой комнате с прекрасным адамовским потолком и панелями, большим столом красного дерева и красным турецким ковром. Я испытывала трепет перед инструментами, разными приспособлениями, которые доктор использовал в своей работе.

В мои обязанности входило следить, чтобы к концу рабочего дня все лежало на своих местах, готовое к завтрашнему утреннему приему; кроме того, я должна была отвечать на телефонные звонки и ежедневно записывать в специальную тетрадь все, что он планирует сделать, а также вести счета и записывать пациентов.

– Как вы думаете, вы справитесь с этим, мисс Браун? – спросил окулист со своей приветливой улыбкой. – Вы так молодо выглядите…

Я закусила губу.

– О Боже! – сказала я. – Как все же ужасно быть такой маленькой и тощей, все думают, что я выгляжу моложе своих лет. А мне уже почти двадцать два года.

Он улыбнулся и подмигнул мне.

– Знаете ли, это совсем немного.

– А очки разве не помогают? – жалобно спросила я. Тут уж он совсем расхохотался.

– Не очень. А где вы их взяли?

Я рассказала об окулисте, которому меня показывала Винифред Коулз. Мистер Диксон-Родд покачал головой.

– Как-нибудь я посмотрю ваши глаза. Не доверяю я этим ремесленникам.

Я спросила почти шепотом:

– Так, значит, вы хотите проверить, как я умею работать?

– Еще несколько вопросов, – ответил он.

Через некоторое время он уже все знал о моей семье, об учебе в монастыре и о годах, проведенных в конторе.

– Бедное дитя, – сказал он. – У вас была тяжелая жизнь. Конечно же, я беру вас. Сейчас у меня работает настоящая идиотка, она ухитряется перепутать очередность записи пациентов и грубит им. С ней невозможно работать.

– Я буду очень внимательна, – пообещала я. Мистер Диксон-Родд встал и протянул мне руку.

– Ну, тогда все решено, по крайней мере с моей стороны. Сейчас я позову Бенсон, нашу горничную, и попрошу ее проводить вас к моей жене. Как вы понимаете, вы будете жить у нас. Поэтому последнее слово за миссис Диксон-Родд.

Теперь мне просто безумно захотелось получить эту работу. В страшном волнении я поднималась вверх по лестнице. А если с первого взгляда я не понравлюсь миссис Диксон-Родд? А что, если она сочтет меня слишком юной и не даст мне проявить себя в деле? Идя вслед за Бенсон, которая показалась мне очень строгой и чопорной женщиной, я поймала себя на мысли, что бормочу под нос одну из старых монастырских молитв, обращаясь за помощью к святым.

Жена окулиста беседовала со мной в своей просторной гостиной с красивой мебелью (уроки миссис Уокер не прошли даром). Теперь я узнала ореховую мебель времен королевы Анны, красивую старинную парчу, дорогой фарфор, стекло, персидские ковры. У меня появилось пристрастие, интерес к мебели и вообще к интерьеру дома.

Внешность миссис Диксон-Родд произвела на меня удручающее впечатление. Это была очень полная женщина с седыми, цвета стали, волосами, с румяным, слишком напудренным решительным лицом и двойным подбородком. Казалось, она вдвое больше своего маленького мужа, оставшегося внизу. На ней было пышное, отделанное кружевом платье с большим вырезом, на шее висела золотая цепочка, две нитки жемчуга и пенсне на черной ленточке. На голове, как-то боком, сидела огромная шляпа, на толстых пальцах красных рук переливались перстни, а в мочки больших ушей были вдеты сверкающие бриллиантовые серьги. Миссис Диксон-Родд посмотрела на меня своими маленькими озорными проницательными глазками, напоминающими слоновьи (так мне показалось). Сначала я разочаровалась, но потом узнала, что у этой колоссальных размеров дамы сердце было такое же доброе и щедрое, как у Винифред Коулз, что она любила своего мужа, никогда не имела детей и это вызывало у нее неизбывную печаль, по-матерински опекала своего Дикса, как она его называла, а также всех окружающих, включая двух сиамских кошек, с которыми она меня позднее познакомила и которых обожала.