Развод в 45. Предатель, которого я любила - Лила Каттен

– Мамочка, прости меня, пожалуйста.

Ее слова ударяют больно в грудь, но даже при всем желании, я не смогла бы и минуты больше просидеть в этом кресле. Вторым поводом уйти к себе, становится боль и обида.

– Я очень устала, – откатываюсь назад. – Поговорим завтра, Лена.

Лида еще мгновение смотрит на мою дочь, поджимает осуждающе губы и идет за мной, чтобы помочь. Сегодня я без сил и ничего не смогу сделать сама.

Паника безысходности, злость накрывают черным полотном. А в спину вонзаются будто копья, слезы дочери, а мои собственные падают на бесчувственные колени.

Глава 19

Это был мой самый долгий душ за последний год.

Мои слезы омывали лицо, а вода, заботливо смывала их соль.

Боли стало так много, что я начала в ней теряться. Но выплакав немыслимое количество эмоций, я стала успокаиваться и, наконец, взяла в руки мочалку.

Лида ждала меня в комнате и когда я позвала ее, тут же вошла внутрь.

Она молчала, помогая надевать сорочку. Я тоже.

– Устала? – спросила, помогая пересесть с кресла на кровать, и мне, удалось лишь кивнуть. – Отдохни. Завтра будет новый день.

Опустив голову на подушку, я следила за перемещением подруги по комнате.

– Как думаешь, моя жизнь сможет стать прежней?

Вопрос слетел с моих губ в попытке найти утешение, а не ответ. Просто это состояние беспомощности делает тебя очень слабой. И в итоге ты поддаешься этой слабости. А ведь прошел всего год. Я знаю, что кто-то справляется с этим каждый день всю свою жизнь. Я знаю, что не могу жаловаться… но я делаю это, наверное, потому, что становлюсь слабее и моя вера в себя тоже.

– А что изменилось в твоей жизни, Олеся?

– Я знаю, к чему ты клонишь, – усмехаюсь ее попытке заставить думать, что все в порядке.

– Нет. Ответь мне. Ну же. Ты перестала ходить, потому что кое-что сломалось в твоем организме. Но это временно. И не безвозвратно. Ты по-прежнему живешь, дышишь, радуешься жизни и поешь. Олеся, твоя жизнь не изменилась настолько, чтобы не быть благодарной за нее. А люди… Если бы твой муж предал тебя в повседневный момент, когда ты спокойно стояла на ногах, на что бы ты злилась тогда и что винила в этом? Твои ноги здесь ни при чём.

Она улыбнулась мне с того места, где стояла, и открыла дверь.

– Спокойной ночи.

– И тебе спокойной ночи. Спасибо.

Лида повернула голову, оказавшись в коридоре.

– У тебя все еще есть я, – она улыбнулась еще шире, и я кивнула.

Я услышала, когда она закрыла входную дверь и повернула голову к включенной лампе на тумбе.

Я так хотела спать, но понимаю, что усну не скоро. Поэтому взяла книгу и открыла на последней прочтенной странице. Там лежала закладка. Я заламинировала ее скотчем, когда ее подарила мне Лена, придя со школы.

На ней нарисованы лица участниц какой-то корейской группы, которую она слушает весь последний год.

Проведя пальцами по рисунку, вспомнились глаза дочери, слова и слезы…

Сердце сжалось. А потом вспомнилась ее широкая улыбка рядом с той женщиной.

Убрав книгу, я выключаю свет и долго смотрю в окно. На улице еще даже не стемнело. Но я начинаю засыпать, гоняя мысли от боли до радости, словно это одна прямая.

Провалившись в сон, я ощущаю, как прогибается мой матрас и что меня кто-то обнимает.

– Никита? – сипло спрашиваю и разворачиваюсь, не понимая, что он тут забыл, но в темноте на меня смотрит дочь. – Лена? Что случилось?

– Пожалуйста, прости меня, – ее тонкий голос проносится по пространству комнаты как молния, только ничего не освещает.

– Дочка…

– Прошу, можно я останусь с тобой?

– Хорошо, – соглашаюсь, улегшись на спину, пока она забирается под одеяло.

Я раскрываю объятия, и она тут же опускает голову на мое плечо.

Это не уменьшает обиду. Ни капли. Скорее напоминает, как сильно я люблю своего ребенка и как мало она понимает в этой любви.

Мы молчим очень долго. Сон улетучился, и теперь я смотрю в потолок, не зная, что сказать. Наверное, потому, что я до конца не приняла эту реальность. Так как у нас с Никитой нет возражений по поводу развода и раздела имущества, конечной датой будет двадцать девятое августа. Как тут не принять реальность? Я и не сопротивляюсь даже. На самом деле, я немного устала хандрить. Подумать только, это продолжается который месяц, его измены и другая жизнь, которую он скрывал… поэтому да, я ужасно устала. А теперь дочь вознамерилась меня добить.

– Ты обидела меня, Лена, – решаюсь начать этот сложный разговор, который она решила начать сегодня, а не утром. – Моя инвалидность так сильно тебя принижает в глазах людей? Ты чувствуешь себя… Я даже не знаю, какое слово привести в пример, кроме стыда. Тебе стыдно, потому что твоя мама не ходит?

Я чувствую, как мои слова заставляют ее дрожать. Но мои собственные глаза, итак, устали плакать.

– Нет, – отвечает еле слышно.

– Тогда в чем дело?

Я не повышаю голос, это не в моих правилах. Я разговариваю, как делала это всегда. Моя мама говорила со мной обо всем, я поступаю также со своими детьми. О рукоприкладстве вообще не шло речи, никогда.

Так в чем моя ошибка?

– Просто… просто… я не знаю, – она всхлипывает и крепче обнимает, начав невнятно бормотать: – Ты стала другой какой-то. И ты болеешь… и… Ты не веселишься, как раньше. Мне тебя жалко… Я не знаю п-почему… я не… Прости меня, мамочка.

Сжав челюсти, я тихо плачу и, подняв вторую руку, крепче ее обнимаю. Раздумываю над ее словами.

Неужели это правда? Неужели я сама не заметила, как стала другой? Чужой для всех?

– Мы все исправим, слышишь? – шепчу ей в макушку, касаясь губами мягких волос. – Но ты должна быть терпеливой, Лена. Мне тяжело. Ты не представляешь, насколько это тяжело – лишиться возможности ходить. Это сильно ограничивает. Ты зависима от людей и кажется, что больше ничего и никогда не будет прежним, – она поднимает голову, и я вижу ее лицо в лунном свете.

Погладив ее по щеке, я продолжаю:

– Вы моя поддержка, Лена. Ты и Артур. Еще Лида. Пожалуйста, верь в меня. Я так хочу быть сильной, особенно когда так ужасно слаба.

– Прости меня.

Наверное, я слишком мягкая, но я не