Неверный муж моей подруги - Ашира Хаан

я добавила чуть-чуть пафоса.

— Кто разбила сердце? — не понял Герман.

— Ну, та девочка, которую приглашал.

— Которая из них? — уточнил он, посмеиваясь и бросая на меня быстрые взгляды.

Я соображала секунд пять.

— Оооо… — протянула я. — Оооооо! Да ты был влюбчивым товарищем!

— Да, но никогда этого не показывал. Даже этим самым девочкам. Только приглашал на танец под любимую песню, но никто же не знал, что она для меня значит…

— Ого, какой ты скрытный! У тебя есть еще тайные тайны? — заинтересовалась я.

— У всех есть, — коротко и как-то очень серьезно отозвался Герман.

Но меня же хрен остановишь!

— А сейчас твоя влюбчивость прошла? Ты стал взрослым и скучным?

— Нет, конечно, — хмыкнул он.

— О! — обрадовалась я. — Скажи мне, что ты все еще влюблен в Полину, как в первый день!

Герман резко крутнул руль, уходя от подрезавшего его джипа, сжал губы и прищурил глаза, провожая тот злым взглядом, но промолчал.

— Мощная выдержка, — заметила я. — Я бы уже обложила его четырехэтажным.

— Кто тебе сказал, что я не обложил? — скосил он глаза в мою сторону.

— Ага, скрытный, я помню, — я откинулась на спинку сиденья. — Ну что, признайся, влюбчивый скрытный Герман, ты после свадьбы влюблялся в кого-нибудь, кроме Полины?

— Да, — снова очень коротко ответил он.

Сощурился на вспыхнувший дальний свет на встречке. Мне показалось, на его лице мелькнуло какое-то очень странное выражение.

Или просто был виноват свет?

— Ого! Давно?

— Сейчас.

Я сглотнула. Почему-то стало очень жарко, и я полезла опять открывать окно.

Вспомнила, что так и не покурила, но решила просто закинуть сигареты обратно в бардачок.

— И в кого ты сейчас влюблен? — спросила и сама поразилась, какой у меня стал странный, чуть отстраненный голос.

Герман промолчал, снова сделав вид, что увлечен каким-то сложным маневром. Но я уже поняла, что это был его способ избегать неудобных тем. Он мог вести и болтать одновременно — ни беседа, ни дорога от этого не страдали.

— Да не бойся, я не проболтаюсь Полине, — хмыкнула я. — Если ты не проболтаешься Игорю, что я каталась с тобой, вместо того, чтобы пораньше вернуться домой и исполнять обязанности добропорядочной жены и матери. Так кто она?

— Начальница HR-отдела, — внезапно ответил Герман.

А вот теперь я, напротив, замерзла. Даже в горле запершило, как на морозе.

Пальцы онемели, словно от холода.

— Оу… — проговорила я. — Оу… И ты… С ней?..

Сложно было представить закрытого холодного Германа пылким тайным любовником.

— Нет, Лана. Нет, — Герман вцепился двумя руками в руль, не глядя на меня. — Я очень хорошо отделяю эмоции, над которыми не властен, и поступки, которые полностью контролирую.

— То есть, она даже не знает? — я вывернулась из ремня безопасности, чтобы жадно вглядеться в его лицо.

Он не поворачивал головы ко мне.

— Нет. И не узнает.

Сейчас. Кажется, пора что-то менять

Ожидание Германа становится нетерпеливым, я кожей чувствую, как он требует от меня принять решение.

— Хочешь, чтобы Полина все поняла? Приехали вместе сразу после того, как она сказала мне о том, что все узнала?

Мне хочется потрогать свое лицо — кажется, что оно онемело, как под лидокаином.

— Мы с тобой не справляемся с этим, — говорит Герман. — Сколько раз мы пробовали? Кажется, пора что-то менять.

Я смотрю ему в глаза, надеясь понять, что он задумал. Он же не может просто взять и во всем признаться?

Дышать становится все сложнее, словно кто-то откачивает из кабинета воздух. Сердце колотится, как сумасшедшее, но от бешеного бега крови по венам почему-то накатывает только слабость.

Попытка представить последствия его решения отзывается взрывом боли в голове. В глазах стремительно темнеет, и в этой темноте беззвучно взрываются и летят мне в лицо безжалостно белые круги.

Полина узнает о том, что та самая любовница — я.

Что она сделает?

Разведется?

Расскажет Игорю?

Придет ко мне, чтобы плеснуть кислотой в лицо?

Что сделаю я?

Расскажу мужу, который ничего не подозревает?

А он?

Разведется?

Захочет набить морду Герману?

А дети?..

— Нет! — круги перед глазами взрываются разноцветными фейерверками, и мне кажется, что меня сейчас стошнит от боли, стянувшей голову, как стальной обруч. — Ты в своем уме? С Марусей беда, сейчас не время заваривать эту кашу.

Пауза длится секунды две, не больше.

Чернота в глубине зрачков Германа становится ледяной, и оттуда на меня веет холодом космоса.

— Я понял, — говорит он. — Ты права.

— Езжай, она тебя ждет, — говорю я.

И выхожу из кабинета.

Герман запирает его и делает ко мне полшага — машинальные, привычные полшага, за которыми всегда следует поцелуй, и я так же привычно поднимаю к нему лицо, но в этот раз он останавливается, разворачивается и идет к лифтам.

Створки кабины открываются перед ним сразу же — он даже не успевает отпустить кнопку.

Я же еле передвигаюсь. К ногам будто привязаны пудовые гири, и даже сдвинуться с места требует неимоверных усилий. Ничего, я никуда не спешу. Мне некуда.

Лифт ко мне тоже не торопится. Глотает там этажи за этажами — цифры на табло меняются нехотя, лифт надолго застревает на промежуточных этажах, словно собирая людей.

Хотя откуда они тут? Это высоченный небоскреб, больше чем наполовину проданный офисам. Вечером и в выходные тут почти никого нет.

Герман перебрался в этот офисный центр под самый Новый Год, когда филиал банка в нашем ТЦ перестал требовать его постоянного присутствия. К тому времени он уже знал, что я влюблена в него. Может быть, для того и переехал, чтобы не видеть меня каждый день.

Чтобы я не могла его видеть каждый день.

Но почему тогда он продолжал писать мне в мессенджерах «С добрым утром» и заезжать по вечерам, чтобы подвезти домой?

Не знаю. Даже сейчас — не знаю.

Киваю охраннику, молчаливому свидетелю нашего грешного адюльтера.

И выхожу наружу.

На улице густой вечер, душный и пахнущий тропической ночью.

Такое временами случается в Москве. Иногда кажется, что стоит повернуть в правильный двор, пробраться между кустов сирени и боярышника, пересечь пустырь — и выйдешь к морю, на шумный променад, вдоль которого