Девушка сына. Я одержим ею - Виктория Вишневская

быть проблемы. Что, если я потеряю его? Снова жизнь разрушится. И уже не склеится. Так и буду разбитой вдребезги.

Мне и так сейчас настолько фигово, что не знаю, как держать себя в руках.

Ребёнок от Аяза.

От одной только мысли становится не по себе. От семейства Саидова.

Но эту же новость перекрывает ребёнок.

Я стану мамой! Как и хотела когда-то! Не важно, кто отец!

Сейчас главное думать о хорошем! Мысль о ребёнке перекрывает даже все опасения и негативные эмоции от Амира. Да будь он сейчас рядом, даже бы не взглянула в его сторону. Не испытала бы злобы. Прошла мимо! Или даже обняла…

Хочу порхать.

За спиной крылья вырастают.

Снова поглаживаю себя по животу. Ощущаю умиротворение.

Я буду хорошей мамой. Нет, лучшей. Я обещаю это своему малышу.

Поднимаюсь с дивана и решительно намереваюсь убраться из этой квартиры. Перееду к бабушке, буду работать дистанционно. Обеспечивать себя и своего малыша сама. Без всякого странного семейства, которое не даёт мне покоя!

Подхожу к шкафу, выхватываю чемодан. Скидываю туда свои вещи.

Слышу, как поворачивается ключ в замке. Чисто случайно.

Выпрямляюсь, напрягаюсь и иду в коридор. Это точно не Амир. Я уверена. Я забрала у него ключи.

И двери открывает не он.

А…

Я чуть не вскрикиваю, когда вижу лицо Аяза. Оно… Оно словно всмятку!

Я подбегаю к нему, хватаюсь за плечо.

– Что с тобой? Ты подрался? Кто-то напал?

Смотреть на него страшно. Во рту пересыхает, голос дрожит и глаза слезятся.

Я без слов помогаю Аязу дойти до дивана. Сажаю его, хоть он и прекрасно может справиться сам.

– Почему ты молчишь? – обеспокоенно спрашиваю.

Да, я хотела от него уйти. И уйду! Но это обычное человеческое сострадание! Мы не один день живём вместе!

Я раздосадовано и зло постанываю, подпрыгиваю с места. Лечу к аптечке и через минуту опускаюсь рядом с Аязом, доставая бинты.

Чувствую у себя на щеке его ладонь.

– Ев, – он зовёт меня, и я поворачиваюсь, когда слышу этот спокойный тон. Он поглаживает меня тёплыми пальцами по коже. – Я знаю, что тот мужчина, о котором ты говорила – мой отец.

Сердце падает в пятки.

– Откуда? – еле выдавливаю, не зная, как и дальше находиться здесь.

– Он сам сказал, – улыбается. Он не выглядит зло. Нет. Спокоен, улыбчив. Глаза такие добрые… Прямо как в нашу первую встречу. – Мы немного повздорили. Он избил меня. И сказал, чтобы я к тебе не подходил.

Я округляю от шока глаза.

Амир?.. Разве он способен на такое?

Он ведь сидел из-за сына в тюрьме! И так просто расквасил ему лицо?! Уверена – было ещё хуже! Вижу, как парень стирал салфеткой следы крови.

– Какое он вообще имеет право на это?

Меня одолевает злость. Поджимаю губы, встаю со своего места.

Амир, он…

Только пять минут назад я не думала о нём. Не проклинала в своём несчастье. А теперь… Он так избил Аяза. За что? За ту ночь между нами? А что он сделает с ним, когда узнает, что я ношу под сердцем его ребёнка?

Убьёт?

Нет, хватит! Он перешёл все границы! И я собираюсь всё это закончить!

Хватаю свою сумочку, выбегаю из квартиры, даже не ответив на вопрос Аяза. Заказываю такси и через полчаса иду по коридорам дома Саидова. Захожу в кабинет – вижу только уборщицу, которая собирает осколки. Она и говорит, что я могу найти Саидова в его спальне.

Туда я и направляюсь. Не боясь.

Он каждого мужчину от меня отбивать будет? Как он не поймёт? Я – не его собственность!

Распахиваю двери в его спальню.

Первое, что кидается в глаза – широкая и голая спина в крови. У полностью изрезанных ступней лежит белая рубашка с багровыми пятнами.

Они так сильно подрались?

– Амир! – зову его, заставляя обернуться.

И он делает это. Поворачивается и кидает на меня свой тяжёлый и приковывающий к полу взгляд.

– Что ты делаешь вообще?! – восклицаю, не зная, куда выплеснуть все накопившиеся за несколько часов эмоции. – Ты хоть в своём уме?! Ты его избил!

– Ему пойдёт на пользу, – глаза Саидова вспыхивают невидимой яростью, а рык прорывается из горла. – Может, прибавит ему ума.

Я разочарованно постанываю, не зная, как бороться с этим человеком. Он даже не раскаивается за содеянное!

– Зачем ты ему всё рассказал? – выдыхаю один-единственный вопрос.

– А почему этого не сделала ты? – кидает с вызовом и делает шаг вперёд. Ко мне. Но меня сейчас так трясёт от переполняющих меня чувств, что я не ощущаю страха, который, как и раньше, должен был ассоциироваться с Амиром.

– Я… Хоть и ненавижу тебя, но не желаю зла, – говорю честно. – И в первую очередь я волновалась об Аязе. О ваших отношениях. Я хотела уйти от него и уйду. Что он будет чувствовать, когда отец оказался насильником, а его девушка уйдёт от него? Он сломается! Он этого не заслужил!

– Не заслужил. Возможно, – соглашается. Идёт ко мне широкими шагами, буквально чуть не взрываясь на ходу. Амир тяжело дышит, глаза затуманены. И кажется, он вообще сейчас неконтролируем. – Но он переходит границы дозволенного, Ева. Я уже говорил. Ты его не знаешь.

Я задыхаюсь от одного его присутствия.

Амир подходит вплотную, нависает надо мной, не дотрагиваясь. Опирается о свою руку, смотрит на меня сверху вниз, заставляя сильно запрокинуть голову.

И не даёт мне пространства, чтобы убежать.

– Ты думаешь, в тюрьму его просто так хотели посадить?

– Я уверена, этому есть объяснение, – говорю через силу. – И если ты пытаешься обелить себя тем, что защитил его и…

– Нет, Ева! Не пытаюсь! – повышает на меня голос. А я не сжимаюсь. Нет. Он не сделает мне больно.. Хотя… Не знаю. Но адреналин и гормоны помогают держаться устойчиво на ногах. – Лишь хочу донести то, какой он человек!

– Это в прошлом. Он изменился.

– Да? – выгибает бровь. – Прошлое? Скажи это его девушке и ребёнку, с которыми он вчера ещё отдыхал на вилле.

Его слова режут как лезвие ножа. Прямо по открытой ране.

– Это неправда, – мало ли что Амир скажет мне? Он сам говорил, что Аяз – его единственное препятствие на пути ко мне. – У него никого нет.

– Он был с ними в Барселоне. Отдыхал. Пока ты была здесь. Со мной. Не веришь?

– Не верю, – упрямо качаю головой.

– Тогда поверишь.

Амир обхватывает меня своей рукой. Прямо босиком, без рубашки выносит из комнаты. Я колочу его по плечу, груди и, крича, велю ему