Шэрон Оуэнс - Чайная на Малберри-стрит

Она спросила, нравится ли ему эта группа, и они оба рассмеялись, потому что на нем была футболка и два значка с ее названием.

Особенно она любила песню «Разве ты меня не хочешь?». Иногда она заливалась румянцем: она все еще помнила название песни. Даже сейчас. (Это была примитивная поп-мелодия, но в то время она казалась ей волшебной.) Он ответил, что конечно же знает эту песню, — хорошая песня.

Они начали танцевать, когда танцпол только заполнялся людьми, а когда дискотека закончилась, он предложил проводить ее домой. Клэр подумала, что идти двадцать минут до дома одной посреди ночи — далеко и страшно. И согласилась. На улице было холодно, дул сильный ветер. Он взял ее за руку.

Ей было только девятнадцать. Он был старше Клэр на три года и скоро должен был закончить учебу. Она поинтересовалась, что он изучает. Он ответил, что английский. И потом он станет учителем? Или попробует себя в журналистике? Он не имел ни малейшего представления — приехал в Белфаст из округа Фермана учиться, потому что в его родном городе трудно устроиться на работу. Скорее всего все кончится тем, что он будет прозябать и сходить с ума на государственной службе, как и многие выпускники-гуманитарии. Не он первый, не он последний.

Она поинтересовалась, не били ли его из- за прически, похожей на женскую, и черной подводки вокруг глаз. Он признался, что раза три за ним гнались футбольные фанаты. Но, казалось, его это мало волновало. Им его не догнать, объяснил он. Вот великое преимущество худых: на бегу не мешает лишняя тяжесть.

Когда они подошли к Малберри-стрит, она знала о нем уже немало. Он старший ребенок в семье. У него шесть сестер. Мать работает медсестрой и ходит к мессе каждый день. Его отец — механик, в свободное от работы время любит реставрировать старые машины. В семье живут дружно и делятся друг с другом всеми радостями и горестями. У него есть гитара, но играет он неважно. Любит шоколадное печенье.

Ключ от квартиры лежал в кармане. Она все время вертела его в руке. Рука, за которую он держал ее, немела. Она решила пригласить его зайти.

Клэр не знала, что случится, когда они поднимутся наверх по маленькой лестнице и включат свет. Может быть, он поцелует ее? В те времена мужчины не считали, что приглашение зайти в гости на первом свидании автоматически означает предложение переспать. (Старые добрые времена. Вернутся ли они когда-нибудь?) Она предложила сделать кофе. Они стояли посреди гостиной. Казалось, воздух вокруг

был заряжен предчувствием. От волнения она еле дышала. Он отметил, что квартирка убрана со вкусом, похвалил художественную фантазию Клэр и сказал, что ему очень хочется чая.

Они немного поговорили, в основном о поп-музыке и других невинных вещах. Когда Клэр встала с маленького дивана, чтобы поджарить тосты на стареньком, пятидесятых годов гриле, он пошел за ней на кухню. Она думала, что парень, у которого столько сестер, вряд ли приучен к работе по дому, но он поспешил разуверить ее.

Он присматривал за хлебом, пока она обшаривала шкафы в поисках сухого молока. Когда тосты были намазаны маслом, она заметила, что он поджарил их только с одной стороны, так что с другой хлеб оставался мягким. Раньше она никогда не готовила тосты таким способом; попробовала — и ей понравилось, с тех пор она всегда поджаривала хлеб только с одной стороны.

Он посмотрел на ее губы так, будто хотел ее поцеловать, но не поцеловал, и Клэр почувствовала, как слабость разливается по ее телу. Она рассуждала про себя: он, должно быть, испытывает к ней какие-то чувства, иначе не стал бы провожать ее до дому. Она слишком дорожила этими минутами неясной близости, и ей вовсе не хотелось портить их неловкой попыткой прильнуть к нему. Они немного послушали музыку, сидя на маленьком диване и угощаясь тостами. Оба не проронили ни слова. Клэр очень хотелось дотронуться до его лица и поцеловать, но она словно оцепенела. В четыре утра она поняла, что ему пора уходить, но ей стало не по себе оттого, что он пойдет один по пустым улицам. Он казался таким ранимым в своем легком пальто, а глядя на его худое лицо, нельзя было удержаться от жалости.

— Останься со мной, — неожиданно попросила она, прежде чем сама испугалась собственной смелости. — Я хочу сказать, побудь со мной еще немного.

— С удовольствием, — ответил он нежно.

Они пошли в спальню. И тихо сели на кровать.

— Я только сниму ботинки, если ты не против. — Потребовалось несколько минут, чтобы расшнуровать их: на каждом было по двенадцать пряжек. — Иди сюда, — сказал он. — Здесь холодно. — Он протянул руку, и она села рядом.

Они лежали поверх покрывала, он посмотрел ей в глаза, и в ту секунду она почти поверила, что без ума от него. В кармане брюк у него лежало несколько кассет. На стуле рядом с кроватью стоял маленький магнитофон. Он выбрал кассету, которая особенно нравилась Клэр, вставил ее в магнитофон, нажал кнопку «повтор», а потом накрыл их обоих пледом. В комнате было страшно холодно. С каждым выдохом вырывалось облачко пара.

— Можно поцеловать тебя? — спросил он.

В следующее мгновение она почувствовала прикосновение его горячих, сильных губ. Он осыпал ее долгими, нежными поцелуями. Сказочными. Клэр раньше никогда не была близка с мужчиной и понятия не имела, что делать. Она раздумывала, стоит ли сказать об этом Питеру, но, казалось, он обо всем уже догадался и ни к чему ее не подталкивал.

Они свернулись калачиком под покрывалом и долго целовались. Он обнял ее и сказал, что любит. Она не приняла его слова всерьез. Позже он приготовил еще чая на маленькой кухоньке и вернулся в спальню, осторожно неся поднос с наполненными до краев чашками. Они сидели на кровати, пили чай, слушали музыку, и Клэр мысленно радовалась, что в буфете нашлось сухое молоко. Потом начался ливень, они выключили магнитофон, легли и, прильнув друг к дружке, слушали, как барабанят в окно капли дождя. Свет уличного фонаря проникал в комнату и разукрашивал их лица причудливыми узорами. Он вновь повторил, что любит ее. Потом дождь перестал, и они ненадолго уснули.

В семь утра он сказал, что будет любить ее вечно, и на этот раз она ему поверила. Лежа в объятиях друг друга, они снова погрузились в сон и проснулись только после обеда.

Никогда после ей не доводилось испытывать чувств, хоть сколько-нибудь сравнимых с исступленным восторгом и радостной близостью той ночи. Как будто они были одни на планете. И больше никого. И ничто не имело значения. Потом она старалась не тревожить приятные воспоминания, бережно хранимые в тайниках ее памяти. Но стоило ей захотеть, и его образ оживал — такой четкий, как будто она видела его только вчера, как будто вчера было все то, что случилось в ту ночь, когда она, повинуясь внезапному порыву, решила отправиться на дискотеку.