Да, мой босс - Виктория Победа
Смолин разворачивается, опускает руки в карманы и вздыхает.
— Вы как раз вовремя, — недовольно бросает пареньку, пока я пытаюсь прийти в себя и понять, что это вообще было.
Глава 19
Смолин
Мне тридцать пять.
Это, вроде как, уже тот возраст, когда принято думать головой и руководствоваться логикой, и никак иначе.
Эмоциональные порывы — удел малолеток. В двадцать это простительно, в тридцать пять, мягко говоря, хреновато.
Впрочем в свои двадцать я тоже не отличался необдуманными поступками. Сколько себя помню, с тех пор как ходить и говорить научился, всегда сначала думал, потом еще раз думал, и только потом делал.
В какой момент все пошло через одно место?
В общем-то, ответ на этот вопрос мне был хорошо известен.
С появлением в моей жизни этой языкастой рыжей девчонки, я только и делаю, что действую на эмоциях.
Начнем с того, что я взял ее на работу, потом поселил в своих апартаментах и ко всему прочему взял ее с собой в столицу.
Можно сколько угодно оправдывать свой поступок банальным интересом и желанием позлить папеньку с маменькой, но самому себе врать получается плохо.
Нет, я уверен был, что мое появление в сопровождении Маши предков не обрадует, даже выбьет из равновесия, чего я, собственно и хотел добиться, но совершенно точно не оценил ситуацию достаточно трезво.
Я не склонен к жалости и излишнему сочувствую, не говоря уже обо всех остальных теплых чувствах, свойственных людям. Все это отвлекает от реальных дел, а отвлекаться — значит терять контроль. Это мне нравилось меньше всего.
Рядом с ней я его теряю. Сам на себя становлюсь непохож. У меня даже орать на нее не получается, стоит ей только посмотреть на меня своими колдовскими глазами, как все желание напрочь отбивает. И ведь ничего, зараза мелкая, не делает, просто смотрит и язвит, как только представляется случай, и все бурлящее во мне дерьмо мгновенно испаряется.
Я ушел из ее номера не сказав ни слова, вышел молча и захлопнул за собою дверь. С грохотом.
Просто выместил вспыхнувшую во мне ярость на ни в чем не повинном предмете интерьера.
До своего номера шел как в тумане, даже не помню, как пересек длинный коридор и свернул за угол.
Какого, собственно, хрена, я выбрал именно этот номер? Почему отказался от того, что напротив номера моей, чтоб ее, помощницы?
А потому, бл**ь, и выбрал, чтобы от греха подальше.
От какого греха? Я пока и сам не готов ответить на этот вопрос. Даже самому себе не готов.
И меня даже не столько злил полетевший к всем чертям контроль, сколько не вовремя появившийся официант. Или все-таки вовремя?
Я ведь реально не в себе был те несколько секунд. Стоило только посмотреть в наполненные слезами глаза, коснуться ее лица, как голову покинули все разумные мысли.
Меня никогда не трогали слезы, ни детские, ни тем более женские. Напротив, раздражали дико. Я такой вид манипуляций проходил не раз и не два, кто только не пытался, любовницы, сестра, даже мать. Все по боку. Ничего кроме раздражения во мне эти попытки на жалость давить, взывая к совести, глубоко зарытой, не вызывали.
Вот только Маша… Маша, блин, манипулировать не пыталась. Даже наоборот, эта старательно пыталась сдерживаться, словно сама от себя не ожидала. И я не ожидал.
Клянусь. Чего угодно ждал: очередной колкой фразы, едкого замечания, звонкого смеха…
Но только не слез.
И после слов ее я себя конкретным таким мудаком ощутил. Я иллюзий не строю, в принципе я вполне себе эталонный мудак и никогда этого не скрывал, и уж точно не стыдился. Но с ней все как-то с самого начала пошло не по привычному сценарию.
Мне в целом вообще не должно быть никакого дела до ее чувств. В конце концов она не хуже меня знала, на что подписалась, устраиваясь ко мне на работу, но вопреки дурному характеру и банальной логике, дело мне есть.
И до чувств этой девочки, и до откровенного пренебрежения со стороны моей семьи. Честное слово, если бы не свалил оттуда, ничем хорошим бы эта семейная встреча не закончилась.
И я бы рад сказать, что причина исключительно в родителях и их беспардонных попытках навязать мне очередную “подходящую” партию таким вот топорным способом, а вовсе не в Маше, брошенной мною же на растерзание хищникам. Но нет, же, дело именно в ней.
В ее беззащитности и в то же время стойкости. Любая другая на ее месте бы психанула как минимум, или расплакалась.
А Маша нет, хорошо держалась. Спокойно.
А меня из себя вывела неприкрытая неприязнь по отношению к этой рыжей заразе. Сам же все это спровоцировал, чего тогда взбесился?
А потому что она, заноза рыжая в заднице, на меня необъяснимо действует. Ведьма мелкая.
Я впервые в жизни открыл в себе абсурдное желание защитить. Ее защитить.
Мои внутренние метания продолжаются до тех пор, пока на столе не начинает вибрировать телефон.
На экране высвечивается номер отца.
Сначала я собираюсь сбросить звонок, но в последний момент передумываю.
Провожу пальцем по экрану и прикладываю телефон к уху.
— Слушаю, — произношу, уже заранее напрягаясь.
Потому что разговоры с ним не приносят ничего, кроме головной боли. И так вот уже больше десяти лет.
Старик терпеть не может, когда ему слово поперек вставляют, а я ко всему прочему упорно отказываюсь плясать под его дудку и отлично рушу ему все планы в отношении меня.
Удивительно, что сегодня он умудрился промолчать. Ненадолго, правда, его хватило.
— Я надеюсь, ты успокоился? — сухо интересуется отец.
— Ты что-то хотел? — не собираюсь затягивать разговор.
Подхожу к мини-бару, достаю из него бутылку, рассматриваю. Наливаю коньяк в бокал, принюхиваюсь и выпиваю залпом.
— Вообще-то, я надеялся, что тебе хватит ума извиниться, — вполне в своем репертуаре заявляет отец, — мать расстроилась, перед гостями нас опозорил.
— Вы сами себя опозорили своим поведением. Матери передай, что подумаю над извинениями сразу после того, как вы принесете их Маше.
— Маше? — делает вид, что удивлен.
— Именно, пап.
— Слав, я твои выходки годами терпел, проглатывал, но ты не оборзел? Из-за какой-то секретарши…
— Во-первых, не из-за какой-то, а из-за моей, секретарши, папа, — обрываю его резко, чувствуя, как в груди зарождается уже знакомая ярость, — а во-вторых, да, пап, именно из-за нее.
— Что у тебя с
