Кровавые клятвы - М. Джеймс
Я мило улыбаюсь ему.
— Мне оно безразлично. Это просто красивая вещь, оформленная как подарок.
На его лице мелькает что-то мрачное, и я понимаю, что задела его за живое. Хорошо. Может, если я его хорошенько разозлю, он поймёт, какая это ошибка, и всё отменит. Интересно, Константин всё равно убьёт меня, даже если я согласилась? Это несправедливо. Если Тристан отказывается жениться на мне, то я не могу его за это винить.
Я не думаю, что эта стратегия сработает, но попробовать стоит. Даже после свадьбы я могу сделать его жизнь настолько невыносимой, что он будет умолять меня о разводе.
Он протягивает мне кольцо.
— Надень его обратно.
— Нет.
Он сжимает челюсти.
— Надень его обратно, Симона. Сейчас же.
В его голосе есть что-то такое, от чего по моим венам разливается жар, хотя разум протестует против его властного тона. Я упрямо качаю головой.
— Я сказала нет.
— А я сказал сейчас. — Он делает шаг ко мне. — Надень его, или я сам его на тебя надену.
— По мне, так это цепь.
Тристан медленно и ровно вздыхает.
— Дай мне руку.
— Нет.
— Дай мне руку, Симона, или я сам её возьму.
Мы долго смотрим друг на друга, и я чувствую, как между нами искрит напряжение. Я понимаю, что это проверка. Битва характеров, в которой нужно понять, кто сдастся первым.
Я не хочу сдаваться. Я хочу сразиться с ним в этом, доказать, что он не может просто взять надо мной верх, когда ему вздумается. Но что-то в его глазах говорит мне, что он не блефует, когда говорит, что возьмёт то, что хочет. И мне вдруг становится не по себе от мысли, что я почувствую, если он схватит меня за руку и притянет к себе.
Я медленно, неохотно протягиваю левую руку.
Он берёт её в свою, и от этого прикосновения по всему моему телу пробегает дрожь. Вот тебе и нежелание что-то чувствовать. Его рука большая и тёплая, слегка грубая от того, чем он занимается, когда не играет роль криминального авторитета. По сравнению с ней моя рука кажется маленькой и нежной.
— Это кольцо, — медленно произносит он, — больше не снимется с твоего пальца. Я понятно выразился, Симона?
Я с трудом сглатываю, и во мне вспыхивает протест.
— А если снимется? — Выдавливаю я, глядя на него.
— Тогда ты будешь наказана. — Он надевает кольцо мне на палец, до самого основания, его хватка гладкая и крепкая. Не отпуская моей руки, он делает ещё один шаг вперёд, полностью вторгаясь в моё личное пространство, и я чувствую, как у меня в горле учащённо бьётся пульс.
— Ты этого хочешь, Симона? — Бормочет он, понизив голос. — Чтобы я тебя наказал?
— Я не хочу, чтобы ты даже пальцем меня трогал, — выпаливаю я в ответ. — Ни по какой причине.
Он усмехается, издавая низкий, мрачный звук где-то глубоко в горле.
— Боюсь, это невозможно. Мне потребовалось немало самообладания, чтобы не прикасаться к тебе последние восемь дней, Симона. Чтобы держаться от тебя подальше. Как только мы поженимся, моё терпение окончательно иссякнет.
Я с трудом сглатываю.
— Ты сейчас прикасаешься ко мне.
— Не так, как мне бы хотелось. — Он встречается со мной взглядом, горячим, тёмным и обещающим то, что я даже не хочу представлять, и мне приходится приложить все усилия, чтобы не отпрянуть и не попытаться сбежать.
Он поднимает свободную руку и проводит пальцем по моей ключице, чуть выше края блузки.
— Ты возбуждена, — бормочет он, его взгляд скользит по румянцу на моей шее, по щекам, и мне хочется влепить ему пощёчину. Это слово повисает в воздухе между нами, как вызов, и я чувствую, как моё лицо вспыхивает от смущения и гнева.
— Ты бредишь, — выплёвываю я.
— Правда? — Его палец продолжает свой путь вдоль моей ключицы, и мне приходится прикусить губу, чтобы не издать ни звука. — У тебя учащённый пульс. Твоя кожа покраснела. Ты учащённо дышишь.
Эти слова вызывают во мне вспышку гнева, и мне, наконец, удаётся отстраниться от его прикосновения.
— Убирайся.
— Нет, пока мы не разберёмся с этим. — Он указывает на кольцо на моём пальце. — Ты будешь носить его, Симона. Каждый день, начиная с сегодняшнего дня и до нашей свадьбы, и каждый день после неё. Это не просьба.
— А если я откажусь?
— Тогда мне придётся найти способ напомнить тебе, что ты моя. — Он медленно и весело улыбается, и я знаю, что он это сделает. Ему нравится эта мысль почти так же сильно, как мысль о его кольце на моём пальце.
Эти собственнические слова должны вызывать у меня отторжение. Они должны вызывать у меня желание дать ему пощёчину, накричать на него, заявить о своей независимости и праве делать собственный выбор. Вместо этого они вызывают во мне ещё одну волну нежелательного жара.
— Ты не прикоснёшься ко мне до нашей первой брачной ночи, — шиплю я. — Ты не посмеешь.
Он ухмыляется, наконец отпускает мою руку и делает шаг назад.
— Ты права, — признаёт он. Наслаждайся, пока можешь, Симона. Потому что через шесть дней… в любви и на войне все средства хороши.
Его взгляд снова опускается на мою левую руку.
— Не снимай кольцо, — предупреждает он, а затем проходит мимо меня и выходит из комнаты, оставляя меня стоять, раскрасневшуюся и тяжело дышащую, с его кольцом на пальце, где, по его словам, ему и место.
Вот только я никогда, никогда не буду принадлежать ему.
Что бы он ни говорил.
* * *
Ночью я ворочаюсь в постели, мне жарко, хотя в комнате из-за кондиционера арктическая температура — как я и люблю. Я знаю, почему я так себя чувствую, но не хочу в этом признаваться.
Я чувствую себя так с тех пор, как Тристан ушёл от меня сегодня днём, снова оставив мне свой бриллиант на пальце и обжигающий след от своего прикосновения на моей ключице.
Я не хочу прикасаться к себе, пока чувствую его прикосновения. Но прежде чем я успеваю передумать, я провожу рукой по своему телу, по шёлку ночной рубашки, туда, где я уже влажная и жаждущая. Нет смысла притворяться, что моё тело не хочет его рук, что какая-то извращённая часть меня не хочет именно того, что он обещал, — чтобы он взял то, что хочет.
Я сдвигаю трусики в сторону, как он делал во сне, прямо перед тем, как я проснулась. Мне влажно и жарко, и я прикусываю губу, когда просовываю палец
