Щенок - Крис Ножи
— Да стой ты ровно, скотина, — шипит Даня. Дыхание у него сбилось, на висках выступил пот.
С пятой попытки удается поставить Андрея ровно, просунуть голову в жесткое кольцо и затянуть узел под ухом. Шершавая пенька впивается в смуглую кожу под кадыком — и отчима прошибает, опора под ногами качается, мутные глаза распахиваются. Даня по взгляду догадывается, что тот осознает себя, стоящим посреди комнаты на шатком табурете и с удавкой на шее. Андрей трезвеет ровно настолько, чтобы осознать — одно движение, и глоток воздуха станет последним. Ноги ходят ходуном, колени трясутся, в воздухе четко, до рези в глазах, воняет, на спортивках Андрея прямо от паха расплывается темное и горячее пятно, быстро ползет вниз по штанине.
Животное.
Менты с Анютой не возились, и вряд ли с Андреем станут. Даня делает шаг назад, руки в карманах — снова сбрасывает звонок. Стоит расслабленно, носком ноги уперевшись в сиденье, и медленно, слегка раскачивает табурет.
— Данька… — Андрей всхлипывает, трясется, веревка скрипит на крючке и впивается глубже, он сует пальцы под удавку, сопли пузырятся у носа, слюна пенится в уголках рта. — За что?
— Анюта, знаешь, даже не спрашивала, — Даня говорит деловито, глядя прямо в распахнутые глаза. — Я тогда картошки с грибами пожарил — во дворе собрал, помнишь, как в детстве, когда ты меня кружкой отмудохал? Ее во сне рвать стало, она на боку лежала, даже не проснулась. Я подошел — и перевернул на спину.
— Даня… Я же…
— Она же как нажрется, все в петлю лезет, — Даня перебивает, сжимает челюсть, толкает ногой табурет сильнее, — слабая она была. На жизнь слабая и на смерть слабая. Хорошо, что я сильнее оказался, так бы мучилась до сих пор. В лесу выживает тот зверь, что другого пожрать может.
— Данька, мы ведь не в лесу! — взвывает вдруг Андрей, срываясь на визг. — Я человек! Человек я!
— А ребенка бил как зверь.
Даня резко ударяет ногой по ножке табурета, деревяшка с грохотом вылетает из-под стоп отчима, тело Андрея ухает вниз, из груди вырывается кряхтящий резкий звук, веревка натягивается струной, слышится сухой и короткий хруст — будто ветку сломали пополам. Ноги бешено молотят воздух, пальцы скребут шею, оставляя борозды, глаза закатываются, лицо наливается густой свекольной краснотой, из горла вырывается сиплый, влажный клекот, тело вращается на крюке, бьется еще в конвульсиях, резинка штанов на щиколотке едва сдерживает жидкое дерьмо, полившееся внутри штанин из расслабившихся кишок. В нос ударяет плотный, теплый смрад.
В коридоре пахнет «Белизной». Даня крепко прикрывает дверь, как тогда, в тринадцать, когда он оставил в комнате Анюту, захлебывающуюся собственной рвотой. Он прислоняется спиной к стене, смотрит с минуту в точку, достает «Сименс».
Меню, звездочка — разблокировал, 10 пропущенных вызовов от Насти и одно новое сообщение:
«А кто такая Дана?»
Глава 5. Петля
Даня даже не успевает нажать на звонок: мама Насти, тетя Алена, распахивает дверь, из глубины квартиры слышится музыка — это Inna — Hot, она года два назад звучала из каждого телика и утюга; сильно пахнет куревом, крепким алкоголем и ягодами — водкой и блейзером, Даня этот запах из тысячи узнает. Тетя Алена поправляет фиолетового цвета дубленку, фокусирует после света взгляд — она прям поддатая, это видно по красным пятнам на бледном лице и стеклянным глазам. За ней, нагнувшись и упираясь толстой задницей в бежевые обои, стоит, качаясь, дядя Миша — он пытается впихнуть в ботинок ногу в шерстяном носке, проснув палец в пятку. Этот пьяный в мат, он дует от натуги щеки, весь красный, как рак.
— Здрасьте, — Даня вежливо кивает.
— О, еще гости, — тетя Алена пропускает Даню и кричит внутрь дома: — Настенька, тут Данька пришел. Ты, Данька, проходи, проходи, ты чего так поздно? Уроки, что ли, до ночи делал?
— Да так, — Даня сбрасывает куртку с плеч и, встав сбоку от дяди Миши, тянется к вешалке, затем ерошит волосы, смахивает снежинки с мокрых прядок, равняет кроссовки рядом с уггами и ботинками на меху, сваленными в кучу. — Дела.
— Дак ЕГЭ же, мучают вас вон че! Вот, Данька, ты молодец, — тараторит женщина, и язык даже не заплетается почти, только рот пьяно кривится. — Я Наське говорю: бери пример с Даньки, на каждом родительском собрании — «Даниил то, Даниил это», везде Даниил, умничка вообще дак. Вы тут не шалите, Антошка присмотрит за вами, мы-то к Соколовым поехали, они сегодня в ресторане гуляют дак. Настенька, ты где там?
Дядя Миша наконец побеждает ботинок, икнув, выпрямляется, собирает глаза в кучу, тянет руку к Дане. Его мажет по стене, шапка-ушанка из норки съехала на брови, из-под задравшейся кофты торчит белое рыхлое пузо в кучерявых черных завитках. Мерзость. Жирная, потная мерзость. Даня с секунду смотрит на протянутую ладонь, затем поднимает взгляд на мужчину и уже представляет, как станет отмывать пальцы с хлоркой, натирая мясо до костей. Рука в кармане даже не двинулась. Дядя Миша жует усы, трясет рукой, и тетя Алена, застыв, смотрит, не моргая, на эту сцену.
Она, конечно, женщина не просто добрая, она женщина умная и понимает, почему на родительские собрания никто не приходит послушать про успехи Дани; в конце концов, о том, что сделали с Анютой, девочкам говорили голосом, которым рассказывают страшилки, — не водись с бандитами, Анюточкой станешь! Это сейчас, наверное, назовут групповым изнасилованием, может, даже какую-то помощь окажут, а тогда — тю! Прямая дорога тебе в стакан. Пьющая мать, как известно, — сплошные радости в семье, Даня насмотрелся ребенком, Миша, ты че его теребишь-то? Тетя Алена тянет мужа за рукав, и тот валится набок.
— Миша, отстань от парня, че пристал к ребенку? До тебя ему, что ли? На день рождения к Наське пришел дак. На-а-аська,
