Плам Сайкс - Блондинки от «Бергдорф»

— Да, — сказал Зак вполне нормальным тоном. Может, ничего такого не случилось?

— А если нам встретиться и… ну, понимаешь… обсудить…

— Я слишком занят, — перебил меня Зак.

— Но это очень серьезно. Нам нужно поговорить, — настаивала я.

— Я уезжаю из города. Потом перезвоню, — бросил он и отключился.

Меня охватило отчаяние. Даже зная, что Зак вел себя возмутительно, я, кажется, все еще любила его. Нет ничего мучительнее, чем безумно любить кого-то, кто больше не влюблен в тебя безумно. Как мы могли дойти от «до чего же забавно, что ты не умеешь готовить» до такого? Я чувствовала себя героиней одного из омерзительно тоскливых и до ужаса угнетающих фильмов с Мэрил Стрип, где все живут на окраине, носят дешевую одежду и не понимают, что происходит с их отношениями.

— Теперь я никогда не верну его, — запричитала я, когда Джулия заглянула в спальню. — До чего же мне тяжело! Я позвонила, и он сказал, что уезжает из города!

— Не понимаю, почему ты нарываешься на новые оплеухи, — раздраженно пожала плечами Джулия. — Я же говорила, он чудовище, и ты только сейчас получила очередное доказательство.

Я понимала, что Джулия права, но легче от этого не становилось. Подобные иррациональные модели поведения присущи многим нью-йоркским девушкам: чем хуже мужчина обращается с ними, тем отчаяннее они борются за него. Если им удается снова заполучить его, он еще больше издевается над ними. Тогда они сами разрывают все отношения, потому что он жесток и подл, впрочем, как всегда, а они выглядят нормальными, рациональными и собранными. Основной смысл эксперимента — отвергнуть самой, вместо того чтобы быть отвергнутой. Уж Джулии, кажется, следовало бы это понять, поскольку она, возможно, самая иррациональная девица в городе.

Правда, Джулия очень старалась развеселить меня. Но почему-то все, что бы ни сказала она или кто-то другой, угнетало меня еще больше. Особенно когда Джулия заявила:

— Он не заслуживает такой классной и хорошенькой девушки, как ты.

Мне стало совсем плохо. Видите ли, именно это я сама говорю не особенно красивым или шикарным девушкам, чтобы утешить после того, как их бросил очередной бойфренд.

Я не покидала гостевую спальню Джулии трое суток. Зак ни разу не позвонил. У меня развился тяжелый случай «разрыврексии», болезни, которая поражает всех девушек в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, когда анорексия приобретает угрожающие формы и ты вполне можешь влезть в детские размеры. Я ничего не могла есть, даже ванильные кексы, заказанные Джулией специально для меня в кондитерской «Магнолия». Кожа да кости — вот все, что от меня осталось. Лара честно старалась утешить меня, повторяя, что хотела бы заполучить «разрыврексию» и не тратить целого состояния на специалистов по питанию и личных тренеров. Но правда заключалась в том, что я выглядела, как зубочистка, и чувствовала себя большим кровоточащим куском плоти, чем-то вроде сырого бифштекса. Только лучше уж быть бифштексом, потому что бифштекс нужен всем, а я не нужна никому. То есть самое время поселиться в Отеле, где разбиваются сердца, когда чувствуешь себя менее желанной, чем сырое мясо.

Имелись и другие признаки того, что со мной очень-очень неладно. Например, я могла слушать только одну музыку — Мэрайя Кэри, что в обратной перспективе кажется еще тревожнее, чем «разрыврексия». Когда Джулия предложила позвонить Ксении, польской маникюрше, овладевшей всеми новыми приемами и трюками, предлагаемыми журналом «Дабл-ю», я пробормотала: «Нет, спасибо». Должно быть, это было самой настоящей клинической депрессией. И в депрессию впала я, настолько помешанная на уходе за руками, что мои ногти начинали болеть, если хотя бы полдня обходились без розового лака «Кэнди Дарлин». Но знаете что? Ноющие ногти — ничто по сравнению с испытанной мной болью.

На четвертый день Джулия объявила, что ведет меня развлечься. Близнецы Вандонбилт устраивали благотворительный ленч в пользу школы для гватемальских девочек. Близнецы заставляли Джулию ужасно стыдиться себя, поскольку были гораздо богаче, но всегда вели себя скромнее некуда и постоянно помогали другим людям.

— И знаешь, вечно склоняют головы набок, словно в самом деле слушают тебя, а сами говорят еле слышно, ну прямо идеальные создания. Однако в минуту слабости едут к «Барниз», тратят миллиарды на косметику и полагают, что этого никто не замечает, — сказала Джулия.

— Не хочу, идти. Мне так стыдно. Не могу выйти из дома. Лучше просижу тут до самой смерти.

— Послушай, солнышко, я тоже не хочу идти, но эти девицы Ванди — мои кузины, и мне нужно показать, что я так же щедра, как они. Не понимаю, почему они живут в этой средненькой квартирке и носят средненькую одежду, хотя могут иметь лучшее, что предлагают Дольче и Габбана! — воскликнула Джулия и тихо добавила: — Не оставаться же тебе здесь вечно. Когда-то нужно показаться на людях.

Я сползла с постели и каким-то образом умудрилась одеться. Взглянув в зеркало, я ужаснулась: волосы напоминали солому, лицо отекло. Брюки спадали с бедер, а майка болталась, как на чучеле. Я почти не отличалась от жалких фанаток Марка Джейкобса, вшивающихся по субботам у магазинов Марка на Бликер-стрит. Разница состояла в одном: они выбрасывают уйму денег на то, чтобы выглядеть такими истощенными. Но Джулии, надевшей жизнерадостный розовый сарафанчик, понравилась моя безутешная внешность.

— Настоящий героиновый шик! — констатировала она — Ванди покончат с собой от зависти, увидев тебя!

Я подумала: должно быть хоть что-то положительное в этом визите.

Джулия хотела сначала заехать в «Пастис» выпить чашечку кофе с молоком без кофеина.

— У меня бесшабашное настроение. Хочу в даунтаун! — объявила она.

Я пришла в ужас: «Пастис» — едва ли не самое оживленное место в Нью-Йорке. Вдруг там окажутся люди, которые сразу определят, что я только что разорвала помолвку?

— Не волнуйся, — отмахнулась Джулия, заметив мое беспокойство. — Вряд ли мы наткнемся там на знакомых. Никто не заглядывает в Вест-Виллидж до двенадцати.

Пока водитель вез нас в даунтаун, мне стало немного легче. Хорошо наконец подняться с постели, и очень приятно сидеть в новой машине Джулии, микроавтобусе с роскошными сиденьями цвета жженого сахара.

Я больше не рыдала. Не билась в истерике. Я даже болтала на посторонние темы, пока мы мчались по Пятой авеню.

— Хочешь поехать на побережье в этот уик-энд? Домик для гостей в полном твоем распоряжении. Папочка будет рад увидеться с тобой, — предложила Джулия.

— Конечно! — воодушевилась я.

— Вот и молодец! Не успеешь оглянуться, как снова станешь прежней.

Но в этом-то вся и беда человека с разбитым сердцем: как только становится чуть легче, боль наносит новый удар исподтишка, и ты впадаешь в такую истерику, какой не закатывала раньше. Пока мы пересекали Пятьдесят седьмую улицу, я заметила громадный рекламный щит с гигантским кольцом, украшенным тремя бриллиантами. Под снимком сверкали слова:

ТРИ СПОСОБА ПОКАЗАТЬ, ЧТО ЛЮБИТЕ ЕЕ

Я разразилась рыданиями. Первый раз за день. Почему люди в «Де Бирс» пытаются довести меня до крайности? Неужели не знают, что реклама обручальных колец чрезвычайно травматична для тех, кто одинок?

— О Господи! — всполошилась Джулия. — Что стряслось?

— Вон та реклама обручальных колец… Я сразу вспомнила.

— Но, солнышко, у тебя никогда не было обручального кольца, так что это не важно.

— Зна-а-аю, — проныла я. — Представь, если бы у м-меня б-было обруч-ч-чальное кольцо — ик, — к-как бы я расстроилась. О Господи, я не в-вынесу этого!

— О, дорогая, возьми салфетку от Версаче, от них мне всегда становится легче.

Я вытерла нос и попыталась сосредоточиться на чем-то нейтральном, вроде интерьера автомобильного салона. Потом вытащила журнал «Нью-Йорк» из карманчика сбоку. Светло-розовый заголовок гласил:

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ САМЫХ РОМАНТИЧНЫХ ПОМОЛВОК НА МАНХЭТТЕНЕ

Кем бы ни был редактор журнала «Нью-Йорк», нужно быть полным психом, чтобы печатать такое. Кстати, это напомнило мне о работе: я совершенно забыла договориться о новом интервью с наследницей из Палм-Бич. Меня уволят!

Я зажмурилась и не открывала глаз, пока мы не прибыли в «Пастис».

Как и предсказывала Джулия, в кафе было пусто. Сев за угловой столик, мы пили кофе. Я снова почувствовала себя гораздо лучше: место было потрясным, а официант — просто класс. Джулия читала журнал «Ас», а я проглотила кусочек яйца «бенедикт».

— Джулия, как по-твоему, со мной это действительно случилось? — вдруг спросила я.

— Ну, вся история попала в журнал «Ас». А все, что попадает в журнал «Ас», считается едва ли не правительственным сообщением, — ответила Джулия, показывая мне раздел «Горячие новости. Экстра!».