Паулина Симонс - Талли

— Потолстела, ты хочешь сказать.

— Нет, похорошела. А вот я поседела, хоть это пока и незаметно.

Талли внимательно посмотрела на волосы своей подруги.

— Я бы никогда не заметила.

— У тебя нет никакой мечты, Талли? — спросила Шейки, пристально посмотрев на нее.

Талли не ответила.

— Ты счастлива, Шейки? — в свою очередь спросила она.

— Да. Я счастлива. Конечно, счастье совсем не такое, каким я его представляла тогда, но я счастлива. Так у тебя нет мечты, Талли? — еще раз спросила она.

— Да, — солгала Талли.

— Это плохо. Потому что если бы у тебя были мечты, многие, из них осуществились бы.

От этих слов Талли беспокойно заерзала на стуле.

— Как он сейчас выглядит? — спокойно спросила Шейки. — Я не видела его четыре года. Все так же неотразим?

Талли кивнула.

— Он носит все тот же красный свитер. Но у него появились морщинки. У глаз, у рта, на лбу. Стало меньше волос.

Шейки улыбнулась

— Есть все-таки Бог на небе! Джек Пендел — лысый! — воскликнула она.

Талли поднялась. Шейки тоже встала и обняла ее.

— Счастья тебе, Талли. Счастья вам обоим. Мы с Джул будем скучать по тебе.

— Ну что ты на это скажешь? Она решила вернуться в Топику именно тогда, когда я собиралась уезжать.

— А куда делась Лаура? — спросила Шейки. — Мне казалось, они были так близки.

— Лаура, очевидно, нашла себе другую поживу. Мужскую. Кажется, она в августе выходит замуж.

— Бедная Джул. Как она это восприняла?

— Ужасно, конечно, — сказала Талли.

— Да, ей, должно быть, тяжело, — сказала Шейки. — Мне никогда не нравилась эта Лаура. Я надеюсь, что Джул останется здесь. Я люблю ее.

— И я ее люблю, — улыбнулась Талли.

Талли уложила детей спать, включила телевизор, восьмой канал. Показывали ретроспективу фильмов с Джеком Николсоном. «Пять простых пьес», «Половые сношения», «Полет над гнездом кукушки». Медсестра Рэтчед кого-то Талли напомнила: суровое лицо, неровно подстриженные; волосы… Что-то всплыло в памяти, но снова ушло в глубину. Талли так и заснула на диване перед телевизором во время сцены в автобусе в «Полете над гнездом кукушки»..

Ночью у Дженни подскочила температура. Талли сидела с ней внизу. Малышка могла спать только на руках у матери, и Талли нежно баюкала ее. «Почему меня никто не баюкает? — думала Талли. — Мне тоже нужно, чтоб меня баюкали на груди».

Она поцеловала Дженни в мягкую младенческую макушку, покрытую светлыми волосиками, вдохнула ее нежный запах. «Я лишу его этой радости. Он не будет растить ее, не будет укладывать спать, не будет купать, не будет гулять с ней. Не услышит, как она назовет его папой, не увидит ее ни в маскарадном костюме, ни в вечернем платье. Не увидит в ванной голенькой, с порозовевшим тельцем. Не узнает, как она будет расти. Он не узнает всех этих чудес, скрытых в двух маленьких, толстеньких ручках, в пухленьких ножках, в светлой головке. О Боже! Как я хочу, чтобы он был с ней, а она с ним!»

Талли прижала кулаки к глазам и стала раскачиваться взад-вперед. Невыносимая боль.

«Я никогда не увижу, как она усядется верхом на его плечах, не увижу, как она обхватывает руками его голову и пускает слюни в его волосы. Я никогда не увижу его лицо в тот момент, когда она подойдет к нему в выпускном платье и спросит: «Пап, ну как, мне идет?»

Я хотела получить слишком многое! Слишком многое! Я хотела, чтобы среди нас не было проигравших. Я никогда не думала, что проиграют все, а одному из нас придется потерять так много, — да нет, все, что у него было в жизни. И в один прекрасный день он должен будет проснуться утром и жить дальше — без меня, без его маленькой дочки, без нас. Какая печальная жизнь!

Она поглаживала Дженни по головке, по спине, по ее крошечным ступням, в два раза меньше, чем ладони Талли. «Моя милая, моя маленькая, простишь ли ты меня? Простишь ли ты меня? Сможешь ли ты простить меня за то, что я принесла в жертву твоего отца? Смогу ли я сама простить себя?»

Талли просидела в кресле-качалке Робина до утра, ее губы были прижаты к пылающему лбу дочери.

В среду, пораньше утром, до прихода Робина, оставив Дженни на попечение Милли, Талли поехала в церковь Святого Марка, чтобы положить на могилу Дженнифер белые розы. «А к урне с прахом моей матери, которая, будто какое-то украшение, стоит на камине, никто розы не принесет, — подумалось Талли. Следовало бы захоронить ее прах здесь. Ей было бы приятно получать цветы».

«Тебе стало бы грустно, Джен, если бы я перестала приходить сюда. Тебе стало бы грустно, если бы я больше не смотрела на землю, в которой ты лежишь. Если бы я не приходила вдохнуть запах этой земли.

Дженнифер, мы с Робином должны развестись сегодня. Милая идея, правда? Мы пойдем в суд, где судья задаст нам несколько вопросов, потом подпишет наши документы, и мы с Робином не будем больше женаты. Только представь себе! Не быть больше замужем за Робином! Ты ведь знаешь, я всегда говорила, что у меня ничего нет. Зажмурив глаза, я переходила от одной иллюзии к другой, но Робин — это самое что ни на есть настоящее. Даже больше настоящее, чем ты. Робин — это канзасская земля у меня под ногами. Как я могу променять эту землю на ленивое море? Я сокрушала его, но он устоял. Я ударялась о него, как волна ударяется о берег, била его, но он выстоял. Его испытывали болью и временем, но он выстоял, все вынес, он всегда оставался со мной. Как я могу говорить после этого, что у меня ничего нет? У меня есть о кого биться, как море о берег. Каждую ночь».

И все это время перед глазами Талли, заслоняя камень на могиле Дженнифер, стояло лицо Джека Пендела.

У Дженни была очень высокая температура, и весь остаток утра Талли носила ее в нагрудной сумке. Горячая головка и частое дыхание малышки болезненным звоном отзывались в груди матери. На остаток дня Талли отпустила Милли. Ей хотелось самой сготовить обед и без посторонних переговорить с Робином. Она чистила картошку в раковине, а Дженни спала у нее на груди беспокойным сном. Талли чистила картошку и плакала. Плакала и вытирала лицо мокрыми руками. Она открыла холодную воду, и в доме были слышны только шум воды и плач Талли.

В полдень пришел Робин.

— Нет, я не ушла с работы, — ответила Талли на незаданный вопрос. — Дженни заболела.

Робин потрогал горячий лобик. Талли посмотрела на него — он был в рубашке и при галстуке, — вдохнула запах одеколона «Пако Рабанн». Ей хотелось, чтобы Робин обнял ее.

— Ты отвратительно выглядишь, — сказал Робин, взглянув на Талли. — Нам через пятнадцать минут выходить. Ты разве не собираешься привести себя в порядок?