Кэй Джейби - Венгерская рапсодия

Он произносит это так внезапно, что я делаю именно то, на что, как мне казалось, была неспособна. Невозможно сдержаться, это как коленный рефлекс, как острая необходимость быть собой и говорить то, что хочется. Сначала это случается, и только потом он говорит, словно нож, входящий под кожу.

Я смотрю на него. Я смотрю на него и вижу, как его иногда такие мягкие губы вытягиваются в одну напряженную линию, этот непостижимый взгляд, охватывающий все, кроме меня. Он весь такой колючий, почти как будто… осунувшийся, до такой степени, что я уже не чувствую того, что хотела бы. Я не испытываю злости, что он настолько меня не переносит.

Вместо этого я испытываю чувство вины. И хоть я и ненавижу себя за это, но во мне просыпается язвительное самодовольство: я все-таки заставила его чувствовать себя настолько неловко. Я настолько несносная и грубая, что он не знает, как с этим быть. Он даже сказать ничего не может, не может даже нормально, с внешним достоинством выйти из комнаты.

Он просто сбегает отсюда, оставляя Джеймса убирать мусор.

– Это не из-за тебя, – говорит он, когда Арти скрылся за дверью.

Но так все говорят, разве нет? Проблема не в тебе, а во мне. Это не из-за тебя, это из-за него, из-за него, это потому что он ничтожество и урод, и далее по списку – все, что может сгенерировать мой мозг, чтобы мне было легче. Но когда часы бьют час ночи, а я все еще не сплю, я знаю. Дело не в нем. Дело во мне.

Глава 2

Около 2:32 ночи я решила, что поговорю с ним об этом. То есть я такая, правда ведь? Я болтлива. Я все выговариваю. И, несмотря на то, что большущая, огромная часть меня подозревает, что это в корне неверный подход к человеку, который стесняется поддержать разговор даже о покупке нижнего белья, я все равно рискну.

Жаль только, что я решилась на это в джакузи.

Но это не только моя вина. Это Джеймс придумал засунуть нас туда после длинного, тяжелого дня ничегонеделания, и хотя Арти согласился – хоть и думал, вероятно, что сидеть в одной ванной с другими людьми – все равно что кончать кому-то на лицо, – я знаю, что это ничего не значило.

Не то чтобы он сразу стал Хью Хефнером или вроде того, поскольку согласился залезть в большую ванну с двумя друзьями и злейшим врагом. Он даже не выглядел расслабленным, несмотря на абсолютно восхитительные горячие потоки и открывающийся перед ним вид, который просто…

Я в жизни ничего подобного не видела. Легкий вечерний туман, развешанный на деревьях. Деревья кажутся мохнатыми точками, тянущимися до едва смеркающегося неба. Настоящая красота, свежий, слегка прохладный воздух, а Джеймс и Люси почти, почти целуются. Ничего милее и представить себе нельзя.

Так отчего же он выглядит совсем не мило? Он просто уставился в какую-то невидимую точку, словно эта точка невероятно его раздражает. Он так хмурится, что мне видно глубокую морщину между бровями, конечно, ведь деревья – это такая заноза в заднице. Плавно опускающаяся ночь – это так не к месту.

Боже мой, не удивительно, что у него такая мигрень разыгралась.

Неудивительно, что я запаниковала, когда Джеймс и Люси сказали, что идут сушиться. Я даже проводила Джеймса тревожным взглядом, но от него абсолютно никакой помощи. Он сам подтолкнул меня к этому разговору, пока мы в воде, поцеловав меня в макушку прежде, чем уйти.

Пробормотал еще что-то ободряющее типа все будет хорошо.

Но все совсем не хорошо. Потому что, как только я произнесла эти слова – безопасные слова, вспомогательные слова, типа:

– Знаешь, Арти, я вижу, что мы не совсем ладим. Но я правда была бы рада, если б мы смогли быть друзьями. И если я что-то могу для этого сделать, то сделаю. Одно твое слово, и я сделаю, – он ответил:

– Я не хочу, чтобы мы были друзьями. Я считаю тебя вульгарной, ясно? Иногда мне с трудом верится, что ты вообще можешь такое говорить.

Разумеется, я догадывалась, что дело было в этом. Но суть такова: в момент, когда он это произносит, я понимаю, что совершенно об этом не подозревала. Я думала об этом отвлеченно, немного параноидально, а когда это сказано вслух, когда он сам мне об этом сказал, я понятия не имею, что делать.

Думаю, то, как я себя почувствовала, можно назвать шоком. Было похоже на шок. А когда он проходит, на его место приходит что-то другое, что-то ужасное, я и не знала, что такое таится во мне, ох, я не хочу этого делать. Я знаю, оно на подходе, но даже так – нет, нет.

Я не заплачу. Я не расстроена, потому что Арти Картер – ничтожество. То есть, боже ты мой, мне это и раньше было известно. Это не новость, которая должна меня удивить. И уж тем более удивление не должно возрастать по мере того, как он говорит. Лицо практически ничего не выражает. Он своим противным взглядом уже что-то прожег – там, в лесу.

– Разве нормальный человек такое скажет? Телефонная книга между ног, черт возьми! Я не ненавижу тебя, ты мне отвратительна.

Ладно, допустим, – глаза уже жжет. Нет смысла это отрицать, потому что в следующую секунду я могу почувствовать на лице уже не теплую воду джакузи. Слеза уже скатывается по моей щеке, словно Арти Картер и правда может так меня задеть – но раз так, почему бы ему этого не делать?

Он сказал самую жестокую вещь, которую я когда-либо слышала, и в выборе тона он не был сдержан – словно он пытался сжечь меня заживо.

Вероятно, мне нечего стыдиться, я так расстроилась. Это нормально.

Абсолютно ненормально, как он был шокирован, когда я глупо всхлипнула и постаралась выскочить из джакузи. Я уже почти ничего не вижу от слез, изо всех сил стараюсь не смотреть на него, не доставить ему удовольствия видеть мою минутную слабость, но я все равно замечаю, что он аж рот раскрыл.

Вижу, как из его взгляда пропала вся ярость, испарилась в секунду.

Хотя это в какой-то степени должно было меня обрадовать, этого не произошло. Да, вероятно, это и невозможно, потому что этой радости пришлось бы преодолеть все отвращение, которое он только что на меня излил, и одного выражения лица было недостаточно. Если задуматься, это выражение могло обозначать все, что угодно.

Так же, как и его слова:

– Боже мой, ты плачешь?

Может, он вообще издевается надо мной. Я рыдаю, а он такой: «Ха-ха-ха, она расстроена! Только посмотрите на нее, как ребенок малый!» — Хотя соглашусь, что сложно отстаивать эту точку зрения, когда тебя так хватают за плечи.

– Мэллори, подожди, пожалуйста, послушай. Подожди, дай объяснить… позволь мне с тобой поговорить, всего минуту.

Я могла произнести только невнятное подобие нет и повторять его снова и снова. В этом подобии, казалось, было много гласных, и абсолютно ничего внятного. Как будто кусок мягкого пластилина, и сомневаюсь, чтобы делу помогли мои дергания и жалкие попытки вырваться, к которым я прибегла после. Мне пришлось, потому что, схватив меня за руку, он решил пойти дальше.