Сара Данн - Настоящая любовь

— С физиологической точки зрения тридцатидвухлетние яйцеклетки не такие уж свежие, — заметил Боб. Он произнес это отсутствующим врачебным тоном, который иногда проявляется у докторов. — Представление о том, что тридцать пять — это крайний срок, не больше чем миф. Способность к рождаемости резко снижается после тридцати пяти, но статистически значимые нарушения в хромосомах начинают проявляться значительно раньше.

— Насколько раньше? — спросила я.

— С двадцати восьми, двадцати девяти. Если бы я был женщиной, то родил бы всех своих детей до тридцати. Разумеется, в наши дни это не очень популярная точка зрения, зато она справедлива, выражаясь сухим языком науки.

Наступила долгая пауза.

— О таких вещах на свидании с женщиной нельзя говорить, — наконец сказала я.

— Почему это? — спросил Боб.

— Потому, — сказала я. — Потому что я запрещаю эту тему.

Он рассмеялся.

— Вы запрещаете это.

— Да, — согласилась я. — Будучи человеческим существом, вынужденным делить эту планету с вами, я навсегда запрещаю вам вести подобные беседы с любой женщиной, с которой у вас назначено свидание.

— Я бы не завел с вами этот разговор, будь вы старше. Можете мне поверить. Мне часто приходится иметь дело с тридцатипятилетними дамочками, и я никогда не заговариваю об этом, — сказал Боб. — Я хочу сказать, такая вот одинокая тридцатипятилетняя женщина бросает на меня взгляд и решает, что я — ее шанс заполучить ребенка вопреки всему и резко снизить вероятность развития рака груди.

Может, швырнуть в него чем-нибудь? — подумала я. — Например, одной из этих хрустящих булочек. Просто взять и бросить…

— Недавно я прочел интересную статью, — продолжал он. — В ней говорится, что тем женщинам, которые приближаются к сорокалетнему возрасту и не могут забеременеть, не стоит ни о чем беспокоиться. Технологии развиваются так быстро, что эти дамочки вполне могут подождать еще лет двадцать и обзавестись ребенком в шестьдесят.

Хватит, решила я. Я взяла с тарелки булочку и швырнула в него. Она попала ему в правый висок, потом упала на пол и прокатилась несколько футов, оказавшись под соседним столиком. Боб замолчал на мгновение, а затем вдруг начал смеяться. Собственно, у него это получалось гораздо лучше, чем я могла ожидать. Он все смеялся и смеялся. Можно было подумать, что получить в голову куском хлеба было самой смешной вещью, которая когда-либо случалась с ним.

— Послушайте, это великолепно. Просто великолепно. Большинство девушек не сделали бы этого. Швыряться хлебом во время первого свидания с незнакомцем.

— Для меня это было в первый раз, — сказала я.

— Как бы то ни было, — ответил Боб, — вам не о чем беспокоиться. Когда вам исполнится сорок, вы уже не будете ходить на свидания.

— Откуда вы знаете? — поинтересовалась я.

— Потому что знаю, — ответил Боб. — Я знаю, о чем говорю.

Что-то в этом свидании беспокоило меня, и, слушая, как Боб рассуждает о том, что неправильного в женщинах, которые ходят на свидания и после сорока, я пыталась разобраться, что же именно не дает мне покоя. И наконец поняла. Боб считал себя призом, выигрышем, удачей. Не имело значения, что он был на четырнадцать лет старше меня. Не имело значения, что он был нудным, что у него не было шевелюры, заслуживающей доброго слова, или что кончик носа у него смешно шевелился, когда его верхняя губа касалась нижней. Каким-то образом, тем не менее, Бобу удавалось производить впечатление приза. И я не хочу сказать, будто меня это не касалось — я обнаружила, что тоже думаю о нем как о вознаграждении! Он мне даже не нравился, но я все равно считала его наградой. Это случилось вовсе не из-за того, что он был врачом, как вы подумали. Позвольте заметить, что желание выйти замуж за врача я связываю с особенностями буржуазного мышления. Но от такого мышления я чудесным образом была избавлена — так что дело не в этом. Все было гораздо хуже. Дело в том, что он был стулом. Жизнь — это игра в музыкальные стулья, и каким-то образом и мне, и Бобу стало понятно, что, когда музыка закончится, кто-то будет сидеть на стуле, а мне, быть может, придется стоять.

Остаток вечера эта мысль не покидала меня, я вертела ее в голове и так и эдак, пытаясь рассмотреть под разными углами, и по мере того как это занятие продолжалось, мне постепенно открылась истина. Вот такая: если кто-то из нас и был стулом на этом свидании, так это я. Теперь, когда я больше не думаю об этом, мне приходит в голову, что, наверное, так ведут себя мужчины определенного типа, когда встречаются с женщинами, не обладающими внешностью Кристи Тарлингтон[14]. Не имею понятия, что бывает, если один из двух человек во время первого свидания выглядит так ошеломляюще, как Кристи Тарлингтон — там, без сомнения, действуют другие правила — но если что-нибудь и интересует меня меньше, чем проблемы невероятно красивых женщин, то это проблемы мужчин, которые назначают свидание таким женщинам. Как бы то ни было, остаток вечера с Бобом я провела, буквально наслаждаясь своим ощущением стула. Это время от времени опасно приближалось к грани нормальной самооценки. Но теперь мне понятно, что дело было вовсе не так. Теперь я понимаю, что мне удалось перевернуть все с ног на голову. И это означало только одно: я действительно перевернула все. Тем вечером я чувствовала себя хорошо и солгала бы, сказав, что это не так.

Вообще-то я была так занята своими мыслями, что только ближе к концу десерта до меня дошло: во время этого странного свидания я была совершенно и необычно даже для себя тиха и неразговорчива. Я была настолько сдержанна, что просто не узнавала себя. У меня даже не было того чувства, которое я всегда испытываю на таких вот «свиданиях вслепую» — у меня было всего два подобных свидания в жизни, но я достаточно отчетливо помню то особенное чувство, которое возникало у меня на них обоих, — когда вы пытаетесь понравиться своему партнеру просто ради того, чтобы он остался в твердом убеждении, что вы для него желанны. Черт бы тебя побрал, думала я, глядя через столик на Боба, который разглагольствовал о том, как хорошо он провел время на Мауи, и кончик его носа опускался всякий раз, когда он произносил «б», «м» или «п». Я желанна. Это я — стул!

Боб со своей стороны тоже не замечал моей немногословности. Он заплатил по счету, и мы зашагали вверх по Уолнат-стрит к моей квартире. Когда мы дошли до площади Риттенхаус-сквер, то перешли к фонтану в центре, который был подсвечен огнями и работал. Зрелище было очень красивым.

— Вы верите в любовь? — спросил у меня Боб, когда мы подошли к фонтану.