Светлана Полякова - Храни меня, любовь

— Да, милый… Как дела?

— Плохо, — заявила мать, появившись на пороге. — Детских врачей надо всех повыгонять. Пришлось тащить ребенка по холоду, и ведь бестолково! Эта молоденькая дуреха знать не знает, чем вообще болеют ребятишки!

Она сурово посмотрела на Тоню, точно это она и была тем самым врачом.

— Отправила нас к фтизиатру. Там сидела другая такая же умница, чуть постарше. Заявила, что у ребенка признаки туберкулеза.

Тоня почувствовала, как у нее останавливается, замирает сердце и жизнь и вообще Тони больше нет.

— Как? — прошептала она одними губами, глядя на Пашку полными любви глазами, как будто он уже при последнем издыхании, и только ее любовь может удержать его в этом мире.

— А вот так, — развела руками мать. — Да еще слышала бы ты, каким тоном это было сказано! Просто изречено! Как на заседании суда…

«Туберкулез», — повторила про себя Тоня страшное слово. В каждой букве жила смерть. И слово было некрасивое, страшное, пахнущее больницей и кладбищем. А самое страшное для Тони было — что теперь это слово относилось к ее малышу.

Она даже не слышала уже, что говорит мать. Слова пролетали, они были легкими, невесомыми и не могли заслонить то страшное, тяжелое слово.

В глазах потемнело, и ноги стали ватными. Она прислонилась к стене, пытаясь удержаться. «Лучше бы это случилось со мной…»

— Тонь, ты что это?

«Господи, лучше пусть со мной… Все самое плохое. Пусть со мной».

— Тонечка…

И откуда-то она слышала музыку. Кто-то пел. Музыка была напряженная и безысходная, как будто неведомый ей француз плакал с ней вместе. Только она-то молилась, не желая признавать эту безвыходность для своего ребенка, а француз погружался в нее. И пытался Тоню забрать с собой.

«Я не хочу, — сказала она ему. — Если тебе хочется, это твое право. А я найду выход».

Она не знала, где он, этот ход в другое будущее, а Пашке было все равно — он еще не понимал, что какая-то женщина-врач подписала им всем приговор. Он с восторгом рассматривал подаренный ему набор «лего».

— Ма, у меня их уже пять! — обернулся он к ней. — Скоро я построю город, да?

Он смешно картавил, и Тоня невольно улыбнулась — привычно, потому что ответная улыбка ему уже давно была ее, Тониной, частью, и благословляя эти свои привычности. Он не должен заподозрить, что ей плохо. И — уж тем более попять почему.

— Они все врут, — прошептала она. — Они когда-то и с папой наврали…

Мать хотела ей что-то сказать, но только вздохнула.

— Пойдем обедать, а уж потом все обсудим, — наконец проговорила она.

— Да нечего обсуждать! — отмахнулась Тоня. — Я сама пойду к этой даме. И пусть она мне докажет, что Пашка…

Она остановилась. Тревожно посмотрела на сынишку — он, услышав свое имя, приподнял голову и смотрел на нее немного изумленно. Что про него должна там доказывать какая-то неведомая дама?

Тоня судорожно всхлипнула и, погладив сынишку по голове, пробормотала:

— Все в порядке, милый. Все в порядке…

Но чувство обиды на жизнь уже начинало овладевать ею — она почему-то вспомнила ту расфуфыренную даму, садящуюся в автомобиль. Подумала, что у этой дамы есть все для счастья, и — кто знает, может быть, именно она и есть тот самый врач, который пытается приговорить ее ребенка к смертной участи… А еще ей подумалось, что теперь врачи вообще никого не лечат, потому что не умеют или не хотят, они только диагнозы ставят и шантажируют — как это случилось с Тониным отцом, а потом, когда пациент умирает, никто как бы и не виноват…

И ей захотелось сесть на пол, по-детски уткнуться носом в коленки И — заплакать… Но ведь даже этой малости Тоня позволить себе не могла!

Это те, у кого есть ответственность только перед собой или вообще ее нет, могут позволить себе такую роскошь, как слабость.

Тонину же жизнь всегда сопровождало это самое чувство, оно сначала ее раздражало, а потом она к нему привыкла даже и успокоилась. В конце концов, каждому свое, у каждого свой крест и так далее, — смотри афоризмы, пословицы и другие мудрые изречения… Только иногда Тоне казалось, что она в конце концов рухнет под тяжестью этого креста, и — найдется ли кто-нибудь рядом, чтобы протянуть ей руку и помочь подняться? И еще — последнее время ей стало казаться, что она и не живет совсем, она просто тут с миссией находится, как раз вот с этой — ответственной…

Она смирилась. И не с таким смиряются! Но сейчас — ее переполняло чувство детской обиды. Вся. ее жизнь пробегала перед глазами — и только один вопрос рождался — за что, господи? Почему? Я ведь никогда ничего не делала совсем плохого, так — почему Пашка?

А если бы она была счастливой, ничего бы такого не случилось с ее ребенком… Откуда-то пришла эта мысль и застряла в голове, и Тоня снова почувствовала себя виноватой — теперь за то, что не сумела стать счастливой.

А Пашка не понимал, что происходит сейчас с мамой, и смотрел на нее немножко удивленно и выжидающе. Она собралась, улыбнулась, постаравшись, чтобы улыбка попала и в глаза, и сказала:

— Все в порядке. Мы сейчас будем читать про Винни, да?

Пашка обрадовался.

— Ты… останешься?

— Нет, — покачала Тоня головой. — Не получится. Завтра на работу…

Он вздохнул.

— Но я тебя скоро заберу, — поспешила она успокоить сына.

— Когда?

— Послезавтра.

— Он еще не выздоровеет, — вмешалась мать. — Да и тут ему лучше.

— Но мы не можем так долго находиться в разлуке! — по-взрослому воскликнул Пашка.

— Экий, — обиженно поджала губы мать. — С ней не можешь, а со мной — всегда пожалуйста! Разлучение возможно.

— Нет, ба, но… — Он замолчал, потом решительно сказал: — Прости. Я не подумал.

И Тоня вздохнула про себя, узнав в его взгляде то самое, что постоянно присутствовало и в ней.

То же самое.

Ответственность перед другими. За других.

От-вет-ствен-ность, будь она неладна.

«Ничего, маленький, — подумала она, открывая книжку, к которой испытывала нежность: эта книжка помнила еще ее, Тонино, детство. — Ничего. Мы ведь скоро уедем все вчетвером. В Ламерик. Там есть и озеро, и зеленый холм, и белый дом… По утрам там поют птицы. И врачи там добрые, даже если человек болен, они ему про это не говорят. Они лечат его молча, с добрым лицом, и глаза у них живые и теплые…»

Тоня знала, что это только недостижимые мечты, и все-таки успокоилась и смогла улыбнуться своему мальчику так, что ее спокойствие и сила передались ему тоже, и он улыбнулся ей в ответ.

Он все еще стоял, смотря на эту девицу — пытаясь понять самого себя, почему он не уходит?

Девица была простая, как яичный желток, все ее мысли и чаяния были напечатаны на лице крупными, плакатными, буквами. Собственно, им и места надо было мало.