Эдна Фербер - Вот тако-о-ой!

Он принялся помогать ей готовить леденцы. Герти и Жозина вели себя сегодня выше всяких похвал и даже не визжали.

В половине девятого Селина отослала их спать с полной тарелкой леденцов. В постели они развозились и стали шуметь, наслаждаясь редкой свободой по случаю отсутствия в спальне родителей. Она слышала тоненький голос Герти, передразнивавшей ее «Дети, не забудьте, что обещали папе и маме» и затем визг и смех.

Первус, видимо, побывал в городе, потому что он извлек из кармана пальто объемистый сверток с бананами – этим редким для фермеров лакомством, Селина отнесла два наверх, косичкам. Те моментально их уничтожили и улеглись, притихшие и ублаготворенные.

Первус и Селина уселись у стола в кухне, разложив па клеенке книги. Сладкий и тяжелый запах спелых бананов наполнял кухню. Селина принесла лампу из гостиной.

– Вы не пошли на собрание? – начала она. – А мистер и миссис Пуль отправились туда.

– Нет. Я не пошел, не хотелось.

– Отчего?

Он пробурчал как-то неохотно:

– Я воротился слишком поздно. Был в городе и задержался там. Мы хотели завтра высаживать томаты в парники.

Селина открывает грамматику. Покашливает:

– Ну, давайте разберем такую фразу…

Это продолжалось с полчаса. Глаза Селины не отрывались от книги. Голос диктовал скучные фразы и поправлял ученика, но в этом голосе дрожали отдельные глубокие ноты, как звенят струны арфы, по которым бегло проводишь рукой. Сверху доносилась возня Якоба, укладывавшегося, по-видимому, в постель.

Потом в доме стало тихо-тихо. Селина по-прежнему глядела на страницу грамматики, но, не глядя, она все же видела его большие сильные руки. Тыльная их сторона была покрыта тонким золотистым пушком, который на запястье был гуще и темнее. Селина боялась самой себя, чего-то непонятного и властного, подымавшегося в ней. Она готова была молиться, как когда-то в детстве, в доме теток. Если бы она могла, она молилась бы так: «О Боже, отврати от него мои глаза и мои мысли. От его рук. От этого золотого пушка на них. Помоги мне не думать об этом все время».

– Собственник земли продает участок в 20 акров на южной стороне фермы. Сколько он получит, если продаст по цене 150 за акр?

Ученик успешно справился с умножением и затем углубился в извлечение квадратного корня из пятисот семидесяти шести. Квадратные корни были его мучением.

Собираясь помочь ему, Селина вытирала губочкой грифельную доску. В своем стремлении понять и усвоить получше, он нагнулся вперед, с уважением глядя на карандаш в руках Селины, так легко справлявшейся с этими терзающими его цифрами. Объяснение было закончено. Она дышала немного тяжело. Огонь в печи трещал и вспыхивал.

– Ну, теперь попробуйте вы.

Он взял из ее пальцев грифель, медленно-медленно. Вокруг было страшно тихо и звучал только один его голос. «Данное число заключает в себе – результат… десятки… единицы…» Что-то в его голосе – какая-то новая нота, – едва уловимая. Селине показалось вдруг, что весь дом тихо колышется вокруг нее. Сладкий трепет пробежал по рукам, ногам, вдоль спины, бросая ее то в жар, то в холод…

– Плюс корень квадратный из единицы – получается то же самое… – Его голос оборвался.

Селина невольно подняла глаза. Прежде всего ей бросились в глаза его лежащие на коленях руки: они были сжаты в кулаки, стиснуты так, что пальцы побелели. Взгляд ее поднимался выше, к лицу человека, сидящего рядом с ней. Встретился с его широко раскрытыми глазами. Из них лился ослепительный голубой свет.

Никогда не видела она у него таких синих-синих глаз. Каким-то уголком сознания она еще успела отметить это. Потом руки его разомкнулись. Синее сияние обожгло, окутало ее. Щека ощутила прикосновение колючей щеки мужчины. Могучие, пугающие объятия – смешанный запах табака, его волос свежевыстиранного белья, неуловимый запах чужого тела… Этот смешанный запах вдруг оттолкнул ее Селина на миг почувствовала отчуждение и даже неприязнь.

Ее влекло к нему и одновременно что-то отталкивало. Потом его губы прижались к ее губам, и она, ужасаясь, отвечала жадно, стремительно на его поцелуи, вся отдаваясь им, ощущая какую-то неутолимую жажду его близости.

Глава седьмая

Они обвенчались в мае, ровно два месяца спустя, в Ай-Прери. Занятия в школе естественно кончались с появлением первой нежной зелени на огородах лука, редиски, шпината. О занятиях никто не думал больше. Кто постарше, проводил дни в поле. Школа превращалась в детский сад – оставались в ней одни малыши до пяти лет, носившиеся, кувыркавшиеся и барахтавшиеся на школьном дворе, под ласковым весенним солнцем.

Селина была в одно и то же время и растерянной и спокойной, растревоженной и удовлетворенной.

Порой в ней поднимался какой-то страх, порой же – охватывала мрачная самоирония. Верхняя Прерия в мае становилась изумрудной, золотой, розовой, лазурно-голубой. Весенние цветы в поле и по дорогам были – словно островки – желтые, красные, пурпурные и фиолетовые среди зеленого моря. Фиалки, лютики, печеночница, златоцвет. Необычайно мягкий воздух словно гладил щеки, от озера веяло прохладой. Для Селины это была первая весна в деревне. Воздух пьянил и вызывал головокружение. Ее охватило ощущение неизбежности того, что произошло. Пришло нечто странное и сладостное и захватило ее, уводит против воли все дальше от ее планов, решений, мечтаний. Когда приходил Первус, Селина была спокойна, весела, но влечение к нему в полный голос заявляло о себе. Первус был молчалив, как всегда, глядел на нее с обожанием. Когда он принес ей целую охапку цветов, слезы подступили у нее к глазам: чтобы набрать их, он ходил далеко в лес, потому что слышал, что именно эти цветы – ее любимые, а они росли только в дальнем лесу. Цветы, пока он нес их, уже немного привяли от солнца и от его потных горячих рук. Первус стоял перед ней на ступеньках, которые вели во двор, а Селина – в дверях кухни – молча глядела на него. Она взяла наконец цветы из его рук и ласково погладила его плечо. А у него глаза были похожи на глаза преданной собаки, такие ласковые, просительные и робкие.

Бывали дни, когда все происходящее казалось ей чем-то нереальным, как сон, от которого надо пробудиться. Она – жена фермера, обреченная жить до конца жизни в Ай-Прери. Нет! Неужели это и есть та «великая авантюра», о которой говорил ей отец? Ведь Селине думалось, что пребывание в Ай-Прери – только эпизод, коротенькая страница огромной и интересной книги. Она вглядывалась в Марту, О, она никогда не будет такой. Это было невозможно, бессмысленно. У нее будут голубые и розовые платья, занавески в оборочках, цветы в ящиках и вазах. У нее все будет иначе.