Эдна Фербер - Вот тако-о-ой!

– Чего ради вы сделали это?

– Не знаю. Вы выглядели такой маленькой. А они насмехались…

Он снова упорно рассматривал сандвич.

– Это очень глупо – выбросить десять долларов из-за такого пустяка, – сказала Селина строго.

Он как будто не слыхал, откусил кусочек печенья. И вдруг:

– Я почти не умею писать, только имя свое подписываю и то плохо.

– А читать?

– По складам. У меня нет времени читать. Но писать мне бы хотелось научиться. И арифметике. Я умею считать, но эти парни на Хай-Маркет всегда меня надувают. Они складывают большие числа в уме – и так быстро!

Селина склонилась к нему.

– Я буду вас учить. Непременно буду учить.

– Когда же вы успеете?

– Вечерами.

Он поглядел вниз на свои мозолистые ладони потом – на свою собеседницу.

– Что вы возьмете за уроки?

– Плата!.. Я не хочу никакой платы! Она была просто шокирована.

Его лицо осветилось внезапно пришедшей мыслью.

– Знаете что? Я живу как раз недалеко от школы, подле Баутсов. Я могу растапливать печь по утрам в школе. И приносить воду. В этом месяце и в январе феврале, до марта я не буду ездить на базар и могу этим заниматься по утрам. До весны. И я хотел бы приходить раза три в неделю, вечером, к Пулю, брать у вас уроки.

Он выглядел так беспомощно этот великан и это было трогательно.

В ней проснулось теплое, полуматеринское к нему чувство. Снова подумала. «О милый! Большой, робкий – и какой серьезный и забавный! Он и впрямь выглядел забавно с печеньицем в огромной руке, с большими и серьезными глазами, красной физиономией и наморщенным от смущения лбом Селина вдруг рассмеялась весело, заразительно и после минутной неловкости он присоединился к этому смеху.

«Три вечера в неделю, – повторяла Селина потом, в своем наивном неведении будущего – Как хорошо! Как я. буду любить эти уроки!».

Глава шестая

Занятия происходили по вторникам, четвергам и субботам. Ужин у Пулей кончали в половине седьмого. Первус приходил к семи, всегда в чистой рубашке, с приглаженными щеткой волосами. От застенчивости он ронял шапку, натыкался на стулья и выглядел страшно торжественным. Селине и жаль его было и смеяться хотелось. Если бы он был смелее, самоувереннее! Сильный самоуверенный человек дает нам возможность занять оборонительную позицию. Кроткий же великан нас обезоруживает.

Селина достала учебник грамматики и арифметику Деффи, и они с Первусом принялись спрягать глаголы, решать задачи. Скоро им показалось неудобным заниматься у покрытого клеенкой стола в кухне, под наблюдением всего семейства Пулей. Якоб разводил огонь в гостиной, они усаживались там оба, и учительница и ученик, упираясь коленями в блестящую никелевую решетку, окружающую своеобразный камин.

В первый вечер занятий Ральф за ужином был очень мрачен и тотчас после него исчез в своем углу, откуда донесся шум, стук и визг пилы. Он и Селина обычно проводили вместе много времени и в доме, и вне дома. Они катались на коньках на пруду Ван-дер-Сида, в компании визжавших обладательниц косичек; катались на салазках с откоса, у Кайперских лесов (салазки смастерил Ральф). В дурную погоду они вместе читали или занимались за кухонным столом. Так они проводили и многие вечера.

Селина давно открыла в нем любовь ко всему прекрасному, чувствительность к красоте линий, форм, красок, группировок, наконец, ритма – черта редкая для мальчика его возраста.

Он заглядывался на розовые и оранжевые закаты, упивался стихами Теннисона, которые читала ему Селина, и иной раз, забывшись, издавал восторженные восклицания.

С того вечера на аукционе Оома Ральф стал что-то хмуриться и выглядел не то рассерженным, не то грустным. Селина пыталась расспросить его, но он отмалчивался. Она попыталась заговорить об его участии в продаже с аукциона ее корзинки, но мальчик почти резко оборвал разговор.

С тех пор как начались уроки Первуса де Ионга, Ральф стал так трогателен и жалок, как только может быть маленький мальчик, ревнующий и беспомощный в своей ревности к взрослому. Селина предложила ему присоединиться к этим вечерним занятиям три раза в неделю – она называла местечко у печи в гостиной «классом» – и настаивала, чтобы Ральф стал еще одним учеником в этом классе. Марта в первый вечер сказала Ральфу:

– Ральф, садись и ты и занимайтесь вместе, это будет тебе на пользу.

– Некогда, – бросил он коротко.

Вел он теперь себя вызывающе: во время уроков Первуса он хлопал дверьми, стучал, дразнил сестер, доводя их до слез, или ссорил их друг с другом, обижал Дундера – собаку. Словом, доводил Селину до бешенства. Занятия становились невозможны при этаком шуме.

– Никогда он таким не был – уверяла она Первуса чуть не со слезами. – Не понимаю, что с ним делается. Это ужасно!

Первус поднимал глаза от грифельной доски. Губы его спокойно улыбались.

– Это пустяки. Дома у меня слишком уж тихо по вечерам. Пусть его шумит. Потом это уладится, увидите.

Очень скоро эти выходки Ральфа действительно прекратились. Тотчас после ужина он скрывался в своем углу, где мастерил что-нибудь или просто сидел, не выходя оттуда, пока не уйдет Первус.

Селину как-то странно волновал и умилял вид этого великана, трудолюбиво склоненного над грифельной доской, неловко державшего в пальцах грифель. Знай она тогда как опасна эта жалость и умиление и во что они превратятся, позднее она верно отняла бы у своего ученика доску и грифель – и все течение ее жизни изменилось бы. Но она не знала этого. Она думала – «бедняга» – и корила себя за смех который невольно вызывали у нее его серьезность и торжественность.

Первус не был способным учеником, но зато он был очень прилежен. Селина терпеливо по нескольку раз повторяла задачу или правило из грамматики Дверцы печи бывали обыкновенно открыты, и отблески пламени придавали розоватый оттенок его лицу, такому серьезному, напряженно внимательному, с наморщенным лбом. Иногда неожиданно, словно кто провел рукой по его лицу, сгоняя это выражение оно озарялось и совершенно преображалось улыбкой. Зубы у него были белые несколько мелкие, и улыбался он совсем по-детски. Будь Селина опытнее, она увидела бы предостережение для себя в том радостном теплом чувстве, которое рождала в ней каждый раз его улыбка. Ей тоже хотелось улыбаться.

Первус уходил домой обыкновенно к половине десятого или к девяти. Частенько бывало, что Пули укладывались спать еще до его ухода. Селине же ничуть не хотелось спать. Она бывала даже несколько возбуждена. Она грела воду, мылась, энергично расчесывала свои волосы. И наряду с этим возбуждением Селина ощущала какую-то подавленность, тревогу. Она не понимала себя.