Марсель Арлан - Зели в пустыне

И наконец выдала некоторое сожаление:

– Он, может быть, и придет туда, если решит, что меня там не будет!..

Потом она вытащила из маленькой сумочки зеркальце и украдкой взглянула в него.

– Я некрасивая, – сказала она, вытирая слезы.

Круги под глазами, впалые щеки, очень бледное лицо – она, конечно, потеряла свежесть и жизнерадостность, которые нас так сильно очаровывали в ней. А лицо осунулось, взгляд – отсутствующий, и все эти черты, от маленького выпуклого лба до короткого овала подбородка, казались размытыми и были отмечены в равной степени изначальной грациозностью и каким-то преждевременным горем.

Она встала, осмотрела платье, которое помялось на неровной скамье.

– Бедное мое платьице, – сказала она. – И что мне взбрело в голову его надеть! Фермер не хотел меня отпускать. Он мне сказал, что если я уйду, то мне не стоит утруждать себя возвращением – дверь будет закрыта. Я была вынуждена выйти через сад, и я приехала на велосипеде, чтобы побыстрее – да, чтобы побыстрее!..

– Но как же вы вернетесь сегодня вечером?

– О! Вечером!.. это еще далеко! Столько всего еще может произойти до того, как он наступит…

– Итак, – продолжила она, – ты думаешь, он может зайти на бал.

– Все девушки туда придут.

– Все девушки деревни и все призывники кантона. Настоящий бал!

– Уже поставили лавчонки на площади. И сегодня утром… даже…

Но вот тут я засомневался, сознавая всю глупость моей истории.

– Сегодня утром?..

– Представьте себе, мы все, всем классом, ходили на сеанс престидижитации.

– Что это такое?

– Это когда разные фокусы показывают, вы знаете, пустые коробки, в которых полно всего, монетки, которые исчезают.

– Ах да, знаю.

– Месье, который устроил сеанс, это был человек в черной одежде, одежде с фалдами, и лаковых туфлях. У него были небольшие усики, тоже черные.

– А! – сказала Жанни. – Ты хорошо повеселился? Хорошо. Мы больше не заговорим об этом. Что этому лжеколдуну делать между нами?

Через щель в ставне ворвался лучик и, проскользнув между мной и девушкой, осветил пепел в камине.

– Я тебя больше не вижу, – сказала Жанни.

Она пересела.

– Вот теперь совсем другое дело, но ты как будто на другом берегу реки.

И можно было подумать об одной из наших обычных игр; однако я не стал радоваться этому.

– Мне пора идти.

– Да я тебя задерживаю… я тебя задерживаю, я совсем неразумная… О! Да я никогда и не была особенно разумной!

Мы подошли к порогу.

– Ты придешь на бал?

– Да, но я не умею танцевать.

– Это ничего, я тебя научу. Ты придешь… скажи… чтобы я не была одна? Придешь, точно?

И опять она взяла меня за руку; внезапно поднесла и прижала ее к своей груди. Она стояла, прислонившись к стене, полузакрыв глаза.

– Жанни!.. Что с вами?

И я выдернул свою ладонь из ее рук, которые медленно опустились.

– Побудь здесь еще немного, – прошептала она, – я несчастна.

Потом, попытавшись через силу улыбнуться, она спросила меня:

– Я тебя напугала?

– Нет, но…

Я тоже сделал над собой усилие и дотронулся до ее руки:

– Вас очень любят, Жанни, вы знаете, я, и Ришар, и Баско тоже…

– Да, я знаю, но я…

Ее глаза опять наполнились слезами:

– Ты видишь, я дура, дура… И чему они могут помочь, эти слезы!.. Теперь уходи, я тебя и так задержала. Но ты же понимаешь, мне это было нужно… Иди, иди, быстренько…

И когда я уже уходил, она сказала:

– Послушай, ты слышишь их?

Со склона холма, оттуда, где большая дорога, раздавался барабанный марш, и эхо долины ему вторило. Первые призывники подходили к деревне.

Группа за группой, по трем дорогам, что пересекаются на нашем холме, прибывали все призывники кантона. И мы, сбежавшись к мэрии, мы их поджидали, мысленно проделывая их путь. Сопровождавшие их от первых домов деревни горны, барабаны и литавры превращали их приход в триумфальное шествие. Руку вверх, руку вниз, высоко поднятая голова, развевающийся флаг и фанфары – когда они проходили по площади перед церковью, это была армия-завоевательница, входящая в столицу. Армия, которая насчитывала порой не более пяти-шести человек, но чего стоил вызов в их глазах и гордость за свою родную деревню. Каждая группа выставляла напоказ особые знаки отличия: ленту на шляпе или цветок в петлице. Они подходили к порогу мэрии, и тут в течение нескольких минут дрожали стекла; за медными раструбами краснели от натуги лица; палочки того и гляди разорвут барабаны, а ребята с большим барабаном, обвязав кулаки, до крови били в гулкую кожу. Раздавался последний аккорд, в наступившей тишине их приветствовали плоской шуткой:

– Что-то маловато в этом году ребят из Пришли – два лысых и один стриженый!

– Парней из Пришли хватит, чтобы вам рты позатыкать.

– Наверное, лет двадцать назад у ваших отцов был понос!

– Это было получше, чем рожать недоносков.

Но любая перепалка прекращалась у лотка, где каждый из ребят изукрашивал себя позолоченными кокардами и нашивками.

К трем часам подъехала коляска; высокопоставленные лица вышли из нее, чтобы председательствовать в комиссии. Вот так, деревня за деревней, вызываемые и сопровождаемые сельским полицейским, призывники входили в ратушу, и мы видели в окнах второго этажа их длинные голые торсы, видели, как они, озябнув, потирают себя руками и прогуливаются, ожидая своей очереди.

Когда их судьба определилась, они собрались в одно войско и, вскинув перед собой одиннадцать флагов кантона, промаршировали через деревню, сопровождаемые звуками торжественного марша. Мы бежали рядом с ними, в тени их славы; мы проходили, а нам вслед махали руками. Уже несколько девушек направлялось на бал; мы им кричали: "Да здравствуют девушки года!" Они улыбались, смущенно краснели и торопились, шагая быстрее, одна за другой.

Еще со вчерашнего дня на площади перед церковью был разбит шатер для бала. Детям было запрещено туда входить, но мы ловко умели пробираться с толпой. Сначала девушки и парни прогуливались по звонким доскам, не подходя друг к другу; и если каждый из полов и афишировал полное безразличие к другому, иногда можно было перехватить понимающий взгляд, услышать приглушенный смешок, и уже чувствовалось, как в сумерках зала нарождается легкое возбуждение. Взгромоздившись на доски ограды в том месте, где тент приподнимался, чтобы открыть эстраду, Баско сказал насмешливо:

– Ты знаешь! Утром, тот тип с фокусами, я узнал, кто он.

Но я не питал более иллюзий; и разве имело значение то, что этот фокусник когда-то женился на девушке из нашей деревни, работавшей где-то в пригороде! Она умерла, и все ее забыли.