Марсель Арлан - Зели в пустыне

Я его почти не слушал. Как только он появился в своем фраке (первом фраке, который мне довелось увидеть), в серебряно-сером жилете, стянутом в талии, в туфлях, в высокой твердой шляпе, которую он, приветственно кланяясь, прижимал к фалдам своей одежды, – образ смутно знакомый внезапно появился в моем сознании и не выходил у меня из головы.

Наклонившись к Баско, я с ним поделился.

– Ты помнишь, – прошептал я, – то, что нам рассказывала Жанни. Ты знаешь, этот месье во фраке – ее отец, приходивший к ней!

– Это было бы странно.

Странно, да, это было бы почти чудом. Но разве все в этой необычной весне не предвещало чуда? Конечно, я знал этот легкий путь, книгу, сокрытую в моей душе, которая вела меня к тому, чтобы продолжить или сотворить очередную историю; итак, я повторял себе: "Это сказка" – и улыбался этой сказке, но тайный свет предчувствия уже проник в меня.

В это время иллюзионист занимался своей наукой… Он превращал воду в вино, ловко прятал карты и вытаскивал их из рукава Баско.

– В этом нет никакого колдовства, мои юные друзья. Ваш высокочтимый учитель, человек науки (и он вновь кланялся), хорошо знает, как и всякий другой, что колдовства нет.

Тщедушный, точный – можно сказать, автомат, – он переставал говорить, только чтобы улыбнуться, и бросались в глаза странно двигающиеся над мелкими зубами тонкие блестящие усики на его покрытом красными пятнами, с глазами навыкате лице.

Мне кажется, что аудитория была настороже. Иногда шепоток, шушуканье, смущенный смех нарушали тишину.

Мы вытягивали шеи, чтобы ухватить на лету тайну его трюков.

– Вот видите. Нет ничего проще. Я повторяю… Вы поняли на этот раз?

Но и в этот раз мы ничего не увидели и остались немного уязвленными. И только в конце представления мы по-настоящему расслабились, когда из пустой коробки, прикрываемой черной тканью, он вытащил шляпу, тарелку, двух голубок и даже драже, которое тут же разошлось между нами. И вот по знаку учителя мы дружно зааплодировали, потом не торопясь покинули зал.

Туман уже начал рассеиваться, и мы могли увидеть если не точно который час, то хотя бы циферблат на колокольне. Тут и там, сквозь голубоватые разрывы в тумане, лучики солнца, чуть касаясь, намечали очертания дерева или дома – день обещал быть прекрасным. На мгновение наш учитель, казалось, в чем-то засомневался: он посмотрел на часы, которые он носил в жилетном кармашке над огромным животом и которые вытаскивал быстрым жестом, при этом вздыхая.

– Ладно, – сказал он наконец, – я не хочу вас томить. Сегодня праздник: возвращайтесь домой и будьте умниками!

С радостными криками "Спасибо, мсье!" весь класс разбежался.

– Мы пойдем туда? – спросил я у Баско.

– Куда туда?

– В пустыню.

Но Баско должен был обедать с дядей Ружо. И потом что там смотреть в пустыне? Ведь точно Жан-Клод останется у себя дома.

– Не фантазируй относительно отца, – сказал мой товарищ уходя. – Все это, старик, только в книжках бывает.

– Да, – сказал я, – я это знаю.

И все-таки, если бы Провидение до конца дня…

Природа еще хранила влажность после тумана, линии стали четче, редкой нежности цвета; можно сказать – свежесть первого дня мира. Ребенок, пробирающийся через кусты и боящийся загубить молодую травку на тропинке (она кажется родившейся из ночи). Иногда, падая с ветки, капля воды бежит по его затылку; эта ласка и ожидаема и желанна, но всегда внезапна. Ни ветерка, ни шума, тишину нарушает только доносящаяся из зарослей торопливая песенка птицы.

Утро подходило к концу, когда передо мной зажурчал ручеек, что на краю нашей пустыни. Никого за оградой, но дверь дома была приоткрыта.

Я подкрался, готовый при первом же звуке голосов убежать. Все оставалось мирным. Еще несколько шагов, я увидел в сумерках комнаты сидящую на скамейке Жанни в ее праздничном платье. Она почувствовала мое присутствие и повернула ко мне голову.

– А! – сказала она. – Вот и ты… Потом когда я оказался совсем рядом:

– Ты видишь, я одна…

Я думал увидеть ее рыдающей, измученной: но, напротив, никогда еще ее голос не казался мне таким спокойным, настолько, что на мгновение мне показалось, что Жан-Клод приходил уже. Я ее об этом спросил.

Она удивленно ответила:

– Да нет… О! Я даже не надеялась на это. Ты его смог вчера увидеть?

– Да, вернее…

Вернее, я не смог с ним поговорить, а Баско… Я поведал ей то, что рассказал мне мой товарищ. Она слушала меня опустив глаза и иногда говорила "Да… Да" немного приглушенно, но спокойно. Когда я закончил, она какое-то время сидела молча, легонько подталкивая ногой к камину соломинку. А я, стоя перед ней, не знал, что делать; мой взгляд переходил с пепла в очаге к этому маленькому шраму под крылом носа, к этой тонкой белесой линии, которая, казалось, внезапно запала и жила своей отдельной жизнью.

– Я погибла, – сказала Жанни.

Она сказала это так открыто, как очевидную истину, с которой ничего не поделаешь; никакая, самая трогательная жалоба не волновала меня так раньше. Потом, как бы вспомнив, что я рядом, она продолжила:

– Ты не можешь знать.

Но добавила покорно, почти легко:

– После всего, быть может, и ты тоже, и все вокруг… Нет, замолчи, этого не нужно.

Она взяла меня за руку:

– Садись, – сказала она. – Останься на чуть-чуть. Ты знаешь: ждать, ждать… И теперь, когда я больше не жду, я очень странно себя чувствую, я опустошена.

Небо наконец-то расчистилось. Мы повернулись спиной к выгону; я догадывался, что за мной, в прямоугольнике двери, огромное поле света, и даже воздух в нашей комнате дрожал от этого. Жанни сидела немного ссутулившись; я слышал легкий вздох, сдерживаемый, почти невесомый, потом более глубокий, иногда руки девушки судорожно вцеплялись в мою. Это тепло, проникающее в меня, идущее как от этих рук, так и от всего юного создания: нежность или неловкость, – я хотел чувствовать его еще долго. Украдкой поглядывая на Жанни, я заметил, что она плачет. Плачет без звука, не двигаясь – сознавала ли она сама это? Просто одна за другой слезы текли по ее лицу к губам, которые по-детски выдавались вперед.

– Жанни, – сказал я ей, – может быть, вы увидите его сегодня вечером на балу…

– На балу! Ах да, и правда! Ты видишь, я надела свое лучшее платье, Я его сшила специально для него, а он его еще не видел. На балу! Ты думаешь, ты думаешь, он придет туда?

И наконец выдала некоторое сожаление:

– Он, может быть, и придет туда, если решит, что меня там не будет!..

Потом она вытащила из маленькой сумочки зеркальце и украдкой взглянула в него.

– Я некрасивая, – сказала она, вытирая слезы.

Круги под глазами, впалые щеки, очень бледное лицо – она, конечно, потеряла свежесть и жизнерадостность, которые нас так сильно очаровывали в ней. А лицо осунулось, взгляд – отсутствующий, и все эти черты, от маленького выпуклого лба до короткого овала подбородка, казались размытыми и были отмечены в равной степени изначальной грациозностью и каким-то преждевременным горем.