Фред Стюарт - Остров Эллис

Дрожащий песенник выкрикнул ему в ответ уже в дверях:

— И вы тоже не Джон Барримор, коротышка!

Абе Шульман, охваченный яростью, схватил папку с бумагами со стола секретарши и со всей силой запустил ею в голову автора. Мужчина сделал шаг и скрылся за дверью.

Хлоп! Папка с бумагами ударилась о матовое стекло поспешно закрываемой двери, и осколки полетели во все стороны.

Секретарша снова спокойно надкусила яблоко, совершенно невозмутимо воспринимая разыгравшуюся сцену. Все это она уже видела и не раз.

— Если эта жирная скотина явится снова, — выпалил Абе, глядя на Якова, — вызывайте собак. А это что за тип?

— Меня зовут Яков Рубинштейн. Роско Хайнес порекомендовал мне зайти к вам…

— Роско Хайнес? А где ты его встретил? Он уехал из страны два года назад.

— В гамбургском борделе.

— О-ох! — простонала секретарша.

— Роско Хайнес — черный мерзавец, — выпалил Абе. — Он должен мне сто пятьдесят баксов.

— Он сказал, что вы послушаете мою игру на пианино… — начал Яков.

— Мне совершенно не нужны пианисты, — Абе повернулся и пошел к себе в офис, бросив на ходу секретарше: — Рози, соедини меня с Гарри Эрлангером.

— Подождите! — в отчаянии закричал Яков, толкнув вертящийся заслон стойки и бросаясь вслед за Шульманом. — Вы должны послушать мою игру на пианино. Вы должны дать мне работу!

Крохотный Абе повернулся в дверях и посмотрел на него.

— Я никому ничего не должен, — выпалил он.

— Я хорошо играю рэгтайм, совсем, как черные. Я пишу замечательные песни…

— У меня нет никакой работы! — закричал Абе. — А теперь убирайся!

Хлопнув дверью, он проскочил в свой кабинет. Яков остолбенел. Он почему-то считал, что письмо Роско поможет ему добиться хотя бы прослушивания. Теперь в нем закипела злость. Не обращая внимания на визги секретарши Рози, он открыл дверь и ворвался в кабинет. Комната была небольшая, забитая мебелью, с нотами к песням и фотографиями авторов песен, писавших их для Абе Шульмана… А у одной стены стояло видавшее виды разбитое пианино. Абе как раз обходил вокруг своего стола, когда Яков подскочил к нему сзади, поднял и сильно потряс, будто это была курящая сигары кукла.

— Я приехал в Америку работать! — вырвалось у него. — Вы должны прослушать мою игру!

С этими словами он посадил Абе на пианино, сам пододвинул к пианино стул и начал играть свои вариации на тему «Кленовый лист опал». Абе был настолько ошарашен таким неожиданным поведением, что, глядя на молодого эмигранта с недоумением, лишился дара речи. Какое-то время он слушал молча, после чего к нему вернулась способность говорить.

— Ну, ладно, — буркнул он, стараясь перекричать музыку, — ты хочешь работать — я дам тебе работу.

Яков перестал играть.

— Где? — спросил он с интересом.

Абе вынул из бумажника визитную карточку и что-то черкнул на ней.

— Мой двоюродный брат — хозяин бара морских деликатесов «Хаф Мун» на Кони Айленд, — он вручил карточку Якову. — Передай ему это. Он даст тебе работу, потому что ты свой. А теперь убирайся, черт возьми!

Яков взглянул на карточку. Это не было то, чего он хотел, но это была работа.

А где-то в глубине души он полагал, что его музыка произвела на Абе Шульмана большее впечатление, чем тот хотел показать.

— Ну, дело сделано, — сказал Кейзи О'Доннелл, выходя на террасу своего бруклинского дома, где его жена Кетлин сидела с Бриджит. — Я разговаривал с Арчи О'Мелли, а он поговорил с кем-то из Иммиграционной службы — он не сказал мне, с кем. Мы отправим Джорджи обратно в Ирландию, где она просто пересядет на пароход, идущий в обратном направлении и вернется в Нью-Йорк вторым классом. Она избежит неприятностей, пройдя карантин во втором классе, и уж во всяком случае даже не увидит Эллис Айленд. Таким образом, через две-три недели она будет уже здесь, дома.

— Будем благодарить небо! — воскликнула Бриджит. — Какое облегчение!

— Я мог бы добавить, — заметил ее дядя, дымя сигарой, что всего этого не случилось бы, если бы вы последовали моим советам.

— Бриджит и так все понимает, — вступилась за нее Кетлин, довольно красивая, но уже поседевшая женщина, прибавлявшая в весе еще быстрее, чем ее муж. — Не надо укорять бедную девочку. Ведь это ее первый день в Америке…

— Я ее и не укоряю, — перебил Кейзи, — но это причинило мне массу беспокойства и, кстати, стоило лишних денег. Бриджит, ты знаешь, что твоя тетя Кетлин и я счастливы принять тебя и Джорджи в нашу семью. Более чем счастливы. Твой отец был моим любимым младшим братом, и я считаю вас, девочки, моими собственными дочерьми. Но здесь, у себя в доме, я все держу в своих руках. И поскольку вы будете жить под моей крышей, надеюсь, вы будете меня слушаться. Понятно?

Бриджит, сидевшая на обшитой материей софе, чуть резко и несколько подчеркнуто вздернула подбородок.

— Это понятно, дядя Кейзи, — сказала она. — И мы признательны за все, что ты сделал для нас.

Кейзи уселся в неуклюжее кресло. Дом был большой и удобный, расположенный в уютной части Бруклина, недалеко от Проспект Парк. У Кейзи и Кетлин были деньги, но никакого представления о вкусе. Они покупали все то, что покупали и другие в их нарождавшемся классе. Это и тяжелая дубовая мебель с кожаной обивкой, и темные ковры, застекленные шкафчики, заполненные разноцветной посудой, напольные лампы с затененными абажурами. На стенах висели иллюстрации к Библии, изображавшие женоподобного Христа со слезливыми глазами, способными сделать атеистом самого Папу.

«Искусство» религиозного содержания было страстью Кетлин. Она никогда не пропускала мессу. И самой большой гордостью ее жизни (хотя Кейзи и не разделял этого) было то, что их единственный сын Томас учился в семинарии и готовился принять сан священника.

— Что касается трахомы, болезни Джорджи, Арчи сказал, что это серьезно. Но мы обратимся здесь, в Нью-Йорке к лучшим в мире врачам, и когда Джорджи вернется, я покажу ее специалисту-глазнику. Так что не стоит слишком печалиться насчет ее возможной слепоты.

— Что ж! Не могу и передать тебе, как она была бы рада услышать это, — ответила Бриджит. — Бедная девочка была до смерти перепугана. Ужасный доктор! Я чуть было не решила вернуться обратно на Эллис Айленд и дать ему в самое больное место.

— Бриджит! — воскликнула ее тетя, которая только теперь начинала понимать, что ее племянница из Дингла была не совсем той леди, какой она рассчитывала ее увидеть.