Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева
— А твоя горничная, — сказал он, не отрывая от меня глаз, — не проболтается?
Влад усмехнулся — коротко, без веселья.
— Она глухая и немая, когда надо. Правда, Мелиса?
Я кивнула, не поднимая глаз. Но внутри всё кипело. Он назвал меня Мелисой при Климе. Подчеркнул, что я — его, что зовёт меня как хочет. Унизил. Сделал ещё более пустым местом, чем я была.
— Иди, — сказал Влад. — Кофе мы выпьем потом.
Я ушла. На кухне меня вырвало. Я успела добежать до раковины, и меня вывернуло наизнанку — тыквенный суп, который я не ела, желчь, горечь. Марина подошла, подала стакан холодной воды, ничего не сказав. Только положила руку мне на спину — сухую, твёрдую, но это прикосновение было почти нежным.
— Просто нервы, — прошептала я, вытирая рот.
— Знаю, — ответила Марина и ушла. Но стакан с водой оставила.
Я выпила воду, умылась холодной водой из-под крана, привела себя в порядок. В зеркале над раковиной отражалось бледное лицо с красными глазами. «Ты справишься, — сказала я себе. — Ты уже справилась с шестью днями. Справишься и с остальными».
Клим уехал через час. Я слышала, как хлопнула дверь, как заурчал мотор внедорожника, как ворота открылись и закрылись, отрезая меня от внешнего мира.
Тишина. Глубокая, звенящая. Даже часы на стене, казалось, замерли.
Я стояла на кухне, перебирая ложки — серебряные, тяжёлые, с вензелями. Перемыла их уже трижды, но пальцы продолжали двигаться, потому что если бы я остановилась, то начала бы думать. А думать было страшно.
Страшно было не за себя. За маму, которая не знает, где я. За Фрица, который стоит разбитый в гараже Влада. За тот месяц, который уже начал отсчёт, но который казался бесконечным.
Влад пришёл через пять минут.
Я не слышала его шагов — он двигался бесшумно, как хищник. Я почувствовала его за спиной — по холоду, который разлился по коже, по запаху дыма и кожи, который уже начинал казаться мне опасным.
— Иди за мной, — сказал он.
Я пошла. Не коридором — чёрной лестницей, через подсобку, в ту часть дома, где я ещё не была. Мы остановились в маленькой комнате без окон, с бетонными стенами и одной лампочкой на проводе. Помещение напоминало камеру хранения или допросную — голый стол, два стула, запах сырости и бетонной пыли.
Влад захлопнул дверь.
— Садись, — сказал он, указывая на стул.
Я села. Спина прямая, руки на коленях, взгляд — ему в лицо. Я не опускала глаз. Не сегодня.
Он остался стоять, скрестив руки. В слабом свете лампочки его лицо выглядело ещё более острым, скуластым — почти хищным. Татуировки проступали сквозь ворот водолазки, чёрные линии, как карта преступного мира.
— Ты слышала, о чём мы говорили с Климом, — сказал он.
Это был не вопрос.
— Да, — ответила я.
— Что ты слышала?
— Всё, — сказала я честно. — Грузы, контейнеры, «Красный лис», таможню, человека, который заговорил, и что его… убрали.
Я не сказала «убили». Слово застряло в горле.
Влад кивнул, будто ожидал этого ответа.
— Как ты думаешь, что я должен сделать с тобой? — спросил он, и его голос был спокоен. Слишком спокоен. Как у врача, который сообщает диагноз.
Я посмотрела в его серые глаза. В них не было тепла — никогда и не было. Но не было и той лютой злобы, которую я ожидала увидеть. Только — расчёт. И что-то ещё. Любопытство? Изучение?
— Ты ничего со мной не сделаешь, — сказала я.
Он поднял бровь. Одно движение — и бровь взлетела, как крыло чайки.
— Почему?
— Потому что ты уже решил это до того, как посадил меня в углу. Ты специально оставил меня слушать. Ты хотел, чтобы я знала. Вопрос — зачем?
Он молчал. Три секунды. Пять. Семь.
Я слышала, как в тишине комнаты тикают мои часы на запястье — единственный звук, кроме дыхания.
Потом он шагнул ко мне.
Резко. Я не успела вскочить — он прижал меня к стене, уперевшись руками по обе стороны от моей головы. Холодный бетон за спиной, горячее тело спереди. Его лицо было в дюйме от моего — я видела каждую пору, каждую морщинку, каждую чёрную точку в его радужках.
— Ты ничего не слышала, — прошипел он. — Если слово — не сносить головы. Красивой головы, кстати.
Он был так близко, что я чувствовала тепло его дыхания — с мятой и кофе. Видела, как подрагивает его кадык, когда он говорит. Слышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у бегуна. И запах — дым, кожа, мороз — ударил в голову, замутил рассудок, заставил забыть, где я и кто я.
Но страх не пришёл.
Странно. Раньше я боялась его приближения. Тряслась, как осиновый лист, когда он проходил мимо. А сейчас — нет.
Я смотрела в его глаза и чувствовала только злость. Свою. Давно копившуюся. На него, на Клима, на этот дом, на свою беспомощность. Злость, которая жгла изнутри и придавала сил.
— Ты бы уже убил, если б хотел, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Зачем тебе горничная-свидетель?
Он замер.
Его руки, прижатые к стене, чуть дрогнули. Глаза расширились — неуловимо, на долю секунды. Он не ожидал такого ответа. Он ждал слёз, мольбы, обещаний молчать. А я дала ему правду.
— Ты мог выгнать меня из столовой, — продолжала я, и слова лились сами, как вода из прорванной плотины. — Мог приказать не входить. Но ты оставил меня там. Ты хотел, чтобы я слышала про «груз» и «рыжих» и про человека, который заговорил. Зачем? Чтобы запугать? Но ты же не дурак. Ты знаешь, что запуганный свидетель опаснее, потому что может выдать себя страхом. Ты хотел, чтобы я знала правду о тебе. Но зачем?
Он молчал. Его дыхание стало глубже — я чувствовала, как поднимается и опускается его грудь в нескольких сантиметрах от моей.
— Ты проверяешь меня, — догадалась я. — Ты хочешь узнать, выдержу ли я. Или… (мысль ударила, как молния)… ты готовишь мне роль. Ты хочешь, чтобы я была не просто горничной.
Влад отступил.
Он сделал шаг назад, потом другой. Отодвинулся от стены, и я выдохнула — не от облегчения, а от того, что давление исчезло. Бетон за спиной стал холодным, и я поняла, что вспотела.
Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Не уважение — слишком рано для уважения. Но — интерес. Живой, острый, почти голодный. Как у коллекционера,
