(Не)настоящий парень - Амалия Март

мне не нравятся! Казалось бы, спустись на землю, Ида, найди такого же ботана, как ты, залипающего в Доте по вечерам, тощего и бледного, у которого на лбу написано: встаю со стула только по нужде. Это вышка для меня. Верхняя планка. Единственный костюмчик по размеру.

А не вот это вот все.

Красивое, высокое, с глазами ярче солнечного луга. И блондин. Конечно, он блондин, как в классических влажных девичьих мечтах. Блин, опять пялюсь на него.

А он на меня. Естественно насмешливо.

Собираю остатки гордости и прерываю этот сеанс гипноза. Круто разворачиваюсь на пятках, да так, что волосы по лицу хлещут, и иду к выходу. В красивом голливудском кино он бы бросился за мной и стал уговаривать на сделку, но: а) мы не в кино; б) у него таких как я — очередь на месяца вперед. Уверена, он ещё и отбирает тех, что посимпатичнее. Я и тут проиграю.

Ловлю свое отражение в зеркальной двери кафе, поправляю волосы тире мочалку цвета ржавой воды и морщусь. Точно проиграю.

Толкаю дверь и оказываюсь на залитом солнцем проспекте. Снимаю с футболки солнечные очки, одеваю. Самое ценное, что у меня есть — эти Полароиды[1], купленные с первой зарплаты секретаря кафедры, и дышащий на ладан телефон. Яша не в счёт. Яша — спецзадание от хозяйки квартиры, у которой мы с подругой снимаем старую двушку. Хозяйка до смерти боится змей, но вынуждена содержать огромного питона, пока ее собственная дочь не вернётся с учебы из‑за бугра.

Я уже даже прикипела к этому хладнокровному существу, поедающему живых мышек мне на потеху. То есть сначала я не могла спать, боясь, что он вылезет из своего террариума и придушит меня в собственной постели, а потом заглотит, как одного из своих любимых белых грызунов, но потом как‑то расслабилась. Яша совсем домашний. И очень любит лежать на ручках. Главное, чтобы он в этот момент голодным не был. А ещё с ним приятно поговорить, он всегда выслушает, в отличие от людей. Ну и что, что он хищник? А кто без недостатков? Ангелина вообще подрабатывает в «Самокате», но кто ее осудит, каждый крутится, как может после филфака.

Заворачиваю за здание и ощущаю, что сумка снова вибрирует. Из нее выходят хриплые нечленораздельные звуки, больше напоминающие хор из преисподней, чем песню Басты, и я с отчаянием понимаю, что динамик вот‑вот накроется. Всё‑таки расчехляем копилку.

Останавливаюсь и, отойдя с тротуара в сторонку, чтобы не мешать прохожим, принимаюсь снова копаться в сумке. На экране выуженного на свет телефона снова сияет «мама». Да блин!

Я не готова. Ни морально, ни физически, ни как‑то еще. Придется действовать по старой схеме — много шума и неожиданный обрыв связи.

— Да, мам! — бодро отвечаю на вызов.

— А дай‑ка мне Вову, — вместо приветствия.

— Ка‑кого Вову? — совсем не натурально удивляюсь я.

— Дурочку из себя не строй, — черт, не прокатило. — Мы уже познакомились. Дай поговорить с мальчиком. Он свинину ест? Поросята как раз дозрели.

— Мам, он… ушел уже. Ему надо было… — скатываюсь до невразумительного блеяния.

— Спросишь, перезвонишь. И, дочь… надеюсь, не очередной маргинал?

Один раз, один долбанный раз рискнула познакомить их с однокурсником и все, клеймо «не умеет выбирать парней» намертво приклеилось ко лбу. А он просто никогда не видел живых куриц! Надо было им притащить из деревни этот сомнительный подарочек. Теперь вот свинья. Колоритная будет встреча.

— Ма… я в метро… связь…

И‑и‑и… выключаем телефон. Блестяще. Я прекрасна. Все как по нотам. Но что, черт возьми, теперь делать? Расспросов не избежать. И если ещё пару десятков звонков я могу имитировать спуск в метро, то когда они сюда заявятся… Это будет катастрофой. КАТАСТРОФОЙ!

Зря я о стол билась, кажется, изменения необратимы и мозг покинул черепную коробку. Потому что, что я делаю сейчас? Правильно. Разворачиваюсь на сто восемьдесят и прусь обратно в кафе.

Дятел‑Кобейн все так же сидит за столиком, но теперь попивая что‑то из большого черного стакана. Темные очки снова красуются на носу, закрывая вид на эти нереальные картинные глаза, листок с техзаданием по‑прежнему красуется перед ним. Слегка помятый и с оторванным левым верхним уголком. Хм.

— Знал, что вернёшься, — искривляет губы в насмешливой улыбочке, когда я плюхаюсь в кресло напротив.

— Конечно, знал. Ты же мне выбора не оставил, — едко говорю я. Снимаю свои очки, кладу их на стол и берусь за ручку.

«Кем работает».

«Сколько встречаетесь».

«Информация о родственниках».

Пункты мелькают перед глазами бесконечной лентой. Меня на медкомиссии перед работой вожатой меньше опрашивали. Меня при приеме на работу в институт так не тестировали!

К концу бланка рука, хоть и привыкшая к писанине, уже начинает ныть. Ставлю последнюю точку и откидываюсь на кресле, упирая взгляд в расслабленного парня напротив. Разве можно с утра в субботу выглядеть так? Помятым ровно настолько, словно это специально.

И всё‑таки Курт.

Он неспешно разворачивает бумажку к себе, сдвигает темные очки на голову и принимается читать. Не отрываясь от моей писанины, свободной рукой пододвигает мне большой черный стаканчик, до этого принесённый девушкой в форме.

Никогда не была в этой кофейне, ценник здесь не для секретаря филологической кафедры со съемной квартирой на Дунайском в анамнезе. Но красиво. Немного мрачно, но тем и привлекательно, наверное. Даже стаканы на вынос выглядят совсем не бюджетно. Плотные и черные с выгравированными золотыми буквами «ЧЧ» — дань названию заведения. Засветиться с таким стаканчиком в Инстаграме — верх крутости.

— Я не заказывала, — вяло говорю я, стараясь глотать жаждущую кофеина слюну потише.

— За счёт заведения, — на секунду на меня снова смотрит солнечная лужайка, едва уловимо подмигивает и снова опускает взгляд в листок бумаги.

Похоже, кондиционер в кафе пашет на обогрев, иначе, откуда эта волна жара от затылка по спине и вниз?

Тянусь за стаканчиком, подношу ко рту. Очень сладко и насыщенно. Как я люблю. Он еще и экстрасенс?

— Ты не указала, понадобятся ли физические проявления привязанности? — снова внимательный зелёный взгляд.