Елена Ткач - Танец в ритме дождя

Как-то, гуляя, Ольга увидела в освещенном окне склоненную голову мальчика, сидящего за столом. Он читал книгу. На темной вечерней улице не было ни души – одна Ольга. И ей стало неловко подглядывать… Но и оторваться от этой живой картины она не могла – так задышало что-то в душе, забилось сердце… Там, внутри, в круге света, в этих стенах, обогретых дыханием предков, запечатлелись все их сокровенные помыслы, порывы романтической юности… Каждый предмет хранил их веру, надежду, любовь… И семейные тайны, предания, образы прошлого поселились навеки в этом ясном, манящем круге тепла. Они хранили потомков, давали им силы, незримо оберегали детей, даруя ни с чем не сравнимое ощущение заботливо защищенного детства: все, что скрыто в древнем понятии рода, семьи, – все отозвалось в бесприютном Ольгином сердце.

Она всегда мечтала о дружной большой семье и всю жизнь была этого лишена – выросла в детском доме… Потом чудом попала в Московское хореографическое училище – ее заметила одна известная балерина, приехавшая выступать в их детдом с шефским концертом.

Годы учебы в училище. Интернат. Потом – общежитие Большого театра, угар богемы, дым… Потом – как гром с ясного неба – Алешка! Всепоглощающее, страстное чувство к нему. Замужество… Его отец, Владимир Андреевич Даровацкий, известный реставратор и архивист, человек тонкой и мудрой души, талантище, умница, настоящий московский интеллигент старой закалки… Он принял ее в свой дом как родную. Старался, как мог, обогреть, приласкать. Баловал, как девчонку, дарил подарки, устраивал праздники. Для троих. Они часто сиживали за шестигранным столом в гостиной старинного особнячка в Хлебном переулке. Сиживали при свечах, под звуки Гайдна, Мендельсона или Вивальди. Владимир Андреевич рассказывал шутливые байки из истории старой Москвы, потчевал, развлекал… а Ольга сидела словно каменная. Она не могла отделаться от чувства, будто ее – беспризорницу – подобрали на улице, отмыли, чисто одели и водворили за этот стол, покрытый гобеленовой скатертью, стол, плывущий сквозь времена, как корабль, окруженный картинами и зеркалами…

А Алексей, хоть и любил Олю без памяти, не чувствовал в ней этой боли. Этой замкнутости… Ощущения неприкаянности и одиночества, которые с детства поселились в ней. К тому же он всегда был с головой погружен в работу. Его госпожой и владычицей была живопись! И Ольге иногда казалось, что он замечает ее только во время сеансов, когда она становилась его моделью.

Как-то в театре ей впервые доверили небольшую сольную партию – вариацию в «Дон Кихоте». Накануне спектакля она ночь не спала – волновалась так, что поджилки тряслись. А Алеша всю ночь простоял за мольбертом – он заканчивал ее портрет. И так был поглощен этим, что проработал без сна и отдыха весь следующий день – день Ольгиной премьеры… И на спектакль не приехал. И когда она, выйдя на сцену, краем глаза увидела пустое кресло в партере – место, которое она для него заказала, – в душе ее полыхнул огонь. Мятежный, бунтующий всполох протеста…

Ольга так и не смогла простить Алексею этой небрежности. Она заметалась, как костер на ветру. Стала пропадать из дому. Ночами напролет бродила по Москве. Изредка наобум навещала подруг, захаживая на огонек в третьем часу ночи… Ей прощали эти невинные вольности. Потому что все любили ее: в ней была такая открытость, такая искренность, которые неведомы в театральной среде, а оттого столь желанны и драгоценны…

Многие этим ее даром пользовались. Плакались в жилетку, порой нагромождая целые вороха небылиц о себе… Лишь бы кто-то откликнулся, пожалел, отогрел. И она жалела, отогревала, вдыхала в уставшие души энергию, силу, веру в жизнь… Она была очень сильной! И не уставала помогать. И иногда от этого попросту надрывалась. Ведь ей-то самой не помогал никто! Алеша при всей своей страсти внутренне был далек от нее. Между ними существовала невидимая стена отчуждения, которую, по-видимому, воздвигла сама Ольга. Она не хотела предстать перед ним растерянной, слабой… Она предпочитала всегда быть на коне! И это с ее-то тонкой и возбудимой психикой…

Она не знала, как он хотел, чтобы она открылась ему, впустила в душу, попросила о помощи. А она… Замкнутость, холодность. Все в себе, все внутри – сокровище под замком, а ключ утерян… Он и не предполагал даже, каким открытым, горячим и сострадающим было ее сердце. Потому что она не хотела, чтобы он догадался об этом. Обжегшись единожды о его равнодушие, она сказала себе: «Стоп! Еще один подобный удар – и ты не выдержишь. Ты сломаешься… Он для тебя слишком любим, слишком дорог! И если ты хочешь, чтобы он был рядом, просто рядом, возле тебя, – не впускай! Отстранись от него. Спаси свое сердце…» Так они и оставались незнакомцами, проводившими жаркие ночи в постели… Незнакомцами, которые не сумели соприкоснуться душою друг с другом. И ее друзья и коллеги знали о ней и о ее страстном, раскрытом и щедром сердце больше, чем собственный муж.

И вот, наконец, она сбежала. В Германию. В Обервинтер. Сбежала при первой же возможности, когда поняла, что с нею творится что-то неладное… С ее нервами. С ее психикой… Когда почувствовала, что в душе ее разверзается бездна, а она – на самом краю. И в любую минуту может ухнуть в эту жуткую бездну. Возврата не будет. Она не хотела, чтобы ее любимый Алешка стал свидетелем этой ее душевной агонии.

И теперь вечерами она бродила по Обервинтеру. В тот памятный день в который раз подошла к знакомому дому, где пригрезился ей дух уюта, покоя, семейного очага, воплощенный в маленьком мальчике, погруженном в книгу. Ольга взглянула наверх, на светящееся окно – там ли мальчик? И улыбнулась: ну вот, снова подглядываю!

Этот теплый, манящий свет лампы. Маячок в ночи. Огонь, укрощенный уютом.

– О-гонь, – произнесла она вслух и задумалась.

А потом пошла дальше, погружаясь во мглистую туманную сырость.

В ранней юности на судьбу ее лег печатью огненный знак. Вдвоем с детдомовским приятелем они прокрадывались к крошечному оконцу крематория и по очереди глядели, как в гудящем пламени корчились сжигаемые трупы. Жуткий, чудовищный танец… Пляска смерти. Кошмар манил, он притягивал, питая ее неиссякаемое любопытство, жадную страсть ко всему запредельному.

С этого, думала она теперь, все и началось: ее жизнь, ее память. Танец… отмеченный знаком огня. Претворение плоти огнем, переход тленного естества из жизни в смерть – и дальше, выше… в иное. А где-то таился Харон с веслом наперевес. Переход. Пограничное состояние. Танец души на краю… Это закралось внутрь, в самую сердцевину ее духовной сути – этот палящий огонь соприкосновения двух ипостасей бытия – тленного и нетленного. Он опалил ее крылья, припек в душе что-то… И с тех пор ненасытно жаждала она близости к последней границе, крайней степени откровенности в разговоре с собственным бытием, с собственным духом, раскрытым перед вечными вопросами… Духом, распятым на перекрестье горизонтали и вертикали – земного и небесного.