Влюбить босса. Новогодний спор - Ника Лето
Я смотрю на него, поражённая. Это… гениально. И чудовищно. Неужели он действительно читает все мои мысли? Понимает, чего я боюсь. Чувствует, где нужно надавить, чтобы я сдалась под его напором…
— Но на деле…? — невольно вырывается у меня.
Он хитро улыбается и не отвечает. Просто смотрит. И этого взгляда достаточно, чтобы по спине побежали мурашки, а в животе закружилось сладкое, запретное предвкушение.
Никакой дружеской встречей это предложение и не пахнет. И тем не менее по какой-то неведомой причине я решаюсь на безрассудство.
— Хорошо, — сдаюсь я. — В восемь. «Моретти».
— Отлично, — кивает он, и его взгляд снова становится деловым, как будто мы только что согласовали время совещания. — До встречи, Жукова.
Я выхожу из кабинета, и мысли путаются в голове. Что я только что сделала? Согласилась на свидание. Нет, не на свидание. На «дружескую встречу» с боссом, его другом и моей готической сестрой. Кажется, это самая изощрённая ловушка, в которую я добровольно залезаю.
Я возвращаюсь к своему столу, смотрю на белые фрезии и понимаю — я полная дурочка. Но почему-то в уголках губ таится предательская, едва уловимая улыбка. И страх, и стыд, и это дурацкое, неподдельное волнение смешиваются в один коктейль, от которого кружится голова.
Сегодня вечером. Вне офиса. Без зрителей. Или почти без.
Ну и что теперь остановит Шереметьева?
Глава 19
Дружеская встреча
Вечером я себе места не нахожу. Нервничаю так, будто впервые на свидание иду. Зато Ева, как всегда, подходит к делу со своей особой философией и со стальным спокойствием. Увидев меня в простом чёрном платье, она хмыкает:
— Выглядишь как на собеседование в траурное агентство. Хотя, учитывая обстоятельства, это может быть символично.
Я закатываю глаза и возвращаюсь в свою комнату. Снова перебираю весь свой гардероб. Увы, ничего адекватного, кроме этого маленького чёрного платья я не нахожу. Ну не в золотом же идти, напоминая о безумном новогоднем корпоративе? Нет уж.
Сама Ева надевает тёмно-бордовое бархатное платье в пол, которое выглядит на ней одновременно готически и невероятно стильно. И — главный сюрприз — она подстригла чёлку. Теперь она не скрывает больше глаз, а создаёт таинственную рамку для её мрачного, но живого взгляда.
— Ева, — выдыхаю я ошеломлённо.
— Обновление после гада бывшего, — поясняет она, ничуть не удивляясь моей реакции. — Пусть видит, кого потерял. В теории. На практике мне плевать.
Мы едем в ресторан на такси, и всю дорогу я нервно тереблю подол своего платья. Чёрт. Как я выдержу этот неформальный дружеский ужин? Я ведь понимаю… эти все намёки, взгляды. Не будет просто. Будет неловко, неудобно и… сложно держать себя в руках рядом с ним.
Когда мы подходим к столику в полумраке элегантного ресторана «Моретти», я чувствую, как сердце пытается вырваться из груди, и как мои ладони потеют от волнения.
За столом их двое. Шереметьев в тёмном костюме, без галстука, рубашка расстегнута на две пуговицы. Он выглядит… расслабленно опасным. И рядом с ним — мужчина, который мог бы быть его тёмным отражением. Такой же высокий, широкоплечий, с таким же ощущением скрытой силы.
Но там, где у Кирилла Захаровича светлые волосы и холодная, нордическая стать, у его друга — тёмные, почти чёрные волосы и резкие, волевые черты лица. Он смотрит на нас с ленивым, изучающим интересом.
У меня мурашки по коже бегут от этих двух взглядов. От горящего Шереметьева и его холодного друга.
Мужчины поднимаются нам навстречу.
— Евгения, Ева. Это Константин. Мой товарищ. Знаем друг друга со школьной скамьи, что лишило нас иллюзий, но укрепило дружбу.
Константин кивает нам. Его взгляд сначала оценивающе скользит по Еве, и в его глазах мелькает что-то вроде одобрительного удивления, потом переходит на меня.
— Рад познакомиться, — произносит он низким, бархатным голосом. — Кирилл рассказывал много интересного. Особенно о вас, — он смотрит на меня, и в уголке его губ играет усмешка.
Мамочки, что он там успел про меня наговорить? Надеюсь, ни слова про наш спор? Я бросаю взгляд на Шереметьева, но тот невозмутим.
Ужин начинается с неловкости, которую, кажется, только Ева не ощущает. Она смотрит на Константина так, будто он — редкий, потенциально опасный экспонат, и сразу заваливает его вопросами о его взглядах на экзистенциальный кризис современного общества. Боже, она как всегда…
Но, к моему изумлению, Константин не отмахивается на вопросы моей сестры. Он отвечает коротко, ёмко и так мрачно, что у Евы на лице появляется выражение, близкое к восхищению. Они погружаются в свою странную философскую беседу, оставляя меня и Шереметьева в относительной изоляции.
Кирилл Захарович галантен. Наливает вино, интересуется блюдами. Но его взгляды… Они прожигают меня. Касаются моих губ, шеи, линии декольте. Это не взгляд босса. Это взгляд мужчины, который помнит вкус моей кожи. Каждый раз, когда наши глаза встречаются, в воздухе щёлкает искра.
Напряжение между нами близится к критической отметке. Я вся горю рядом с ним, и в голове крутятся не самые приличные мысли. Этот дружеский вечер — большая ошибка. И я, кажется, готова сделать какую-нибудь глупость.
После основного блюда Шереметьев отодвигает стул.
— Пойдём потанцуем, — говорит он твёрдо.
Я хочу отказаться, но тело меня не слушается. Подскакиваю с места вслед за боссом. А сердце подпрыгивает вместе со мной. Его рука ложится на мою талию, направляя в сторону танцпола, где в такт музыке покачиваются несколько пар.
Женя, соберись. Это просто танец. Ничего с тобой не случится.
Вот только предчувствие, что так просто это не закончится, не оставляет меня. Я пропала…
Музыка — медленная, чувственная, с ритмом, похожим на биение возбуждённого сердца. Его руки устраиваются на моей талии, мои — на его плечах. Я смотрю в район его ключицы, а сама с трудом фиксируюсь на реальности.
Танец. Просто движение в ритме музыки. Это ничего не значит.
Сначала мы танцуем на почтительном расстоянии. Но с каждым тактом он притягивает меня ближе к себе. Я чувствую тепло его тела через тонкую ткань его рубашки, твёрдость мышц спины под моей ладонью. Его дыхание касается моего виска.
Моё тело, разогретое вином и его близостью, начинает отвечать само. Я расслабляюсь, позволяю ему вести, и мы становимся одним целым в этом движении.
Это уже не танец. Это диалог взбудораженных тел. Каждый поворот, каждый наклон — вопрос и ответ. Страсть, которую мы сдерживали все эти дни, вырывается наружу здесь, на глазах у всех, но при этом
