Айдар Павлов - Русалочка

- Классно, - согласилась Кристина. – Атас просто.

Гарик по-братски стукнут по ее плечу пультом от музыкального центра:

- Больше не умирай.

- Ладно. Слушай, а ты прямо с дачи?

- Ага.

- Там классно?

- Зашибись. Фазенда, блин, море, залив, ягоды. Лежишь, расслабон.

- Море?

- Море.

- Русалок видел?

Гарик хохотнул, рассыпав несколько бутербродных крошек:

- Каких русалок? Где ты их увидишь, если их не бывает? Прикольно с тобой!

- А в легенде?

Гарик огорошено уставился на сестру:

- Кристюха, не заморачивай!

- О'кей. А ты хорошо плаваешь?

- Нормально.

- Я бы тоже хотела. Как русалка. Научишь меня?

- Ты научись сначала ходить без этих фиговин. – Гарик пнул носком костыль. - А потом все остальное.

- По-моему, плавать легче, чем ходить. По крайней мере, таким, как я.

- Хочешь откусить? - брат предложил Кристине остаток бутерброда.

- Давай.

- Можешь доедать.

- Ну, так научишь?

- О, блин, сеструха! Плавать, что ли?!

- Ага.

- Иди, вон, в ванную, учись! Набрать воды?

- В ванной не прикольно, - заклинило Кристину. - Хочу на дачу. В море.

- Один хрен, тебя мазер не отпустит. Чего страдать-то?

- Почему не отпустит?

- К тебе завтра врач придет?

- Придет.

- Ну, и где ты завтра должна сидеть? Здесь или в море?

- Здесь.

- Расслабься и сиди. Придет врач, будешь лечиться.

Кристина, вроде, расслабилась, с полминуты тихо доедала бутерброд. А потом вдруг опять:

- Гарик, я хочу на дачу. К морю.

- Бляха-муха! Да там туалет без горшка, что тебе там делать? Не знаю, сколько можно, запарила уже!

* * *

Серое платье, собранные на затылке волосы, недоуменные глаза, голубые цветы, всплывшие из бездны, скрип вонючих ортопедов, глухой стук костылей по обе стороны реальности, мелкая дрожь, призрак сострадания, - всё это последовало за Вовой по пятам, едва он сбежал из дома на Гагаринской.

"Ей же всего шестнадцать! - думал он. - В шестнадцать лет – инвалид! За что? Что она в свои шестнадцать успела натворить? И при чем здесь я? Что нам делать вместе? Куда плыть? Заняться сексом на обозрении папы, мамы и братца? Может, прямо в театре? Продавать входные билеты: "Эротические игры с русалкой. Вход по специальным приглашениям...” О, Господи…"

Вове запала в сердце одна сцена из безоблачного детства, когда его, кажется, ничего, кроме божьих коровок, жуков и других эльфообразных козявок, не интересовало. В ту пору ему было лет пять-шесть, он ходил в детский сад, был пай-мальчиком. Днем детсадовскою группу выводили в ближайший парк культуры и отдыха, и Вова с детишками играли в пятнашки и в прятки. Как-то раз детвора разыграла партию в прятки. Неподалеку, на нескольких деревянных скамейках, стайками сидели местные старухи, - типичная провинциальная идиллия... Разгар игры. Гогот, шум, гам. По общей команде Вова забежал за дубок и спрятался. Пока он там стоял, из группировки болтающих на жердочках пенсионерок неожиданно выделилась девчонка, лет пяти-шести, ровесница детсадовцев. Вова стоит за деревом и не может понять, что там происходит: девчонка долго и трудно поднимается со скамейки, вставляет под мышки костыли и с абсолютно счастливым выражением лица ковыляет к шумной детворе. Вероятно, пытаясь ее образумить, старушки что-то кричат вдогонку, зовут обратно, но та, не обращая внимания, идет себе дальше... И наконец, доходит. Детвора продолжает азартно и увлекательно играть - до калеки на костылях никому нет дела. Девка нелепо стоит в центре событий, ей страх как охота хотя бы в чем-то поучаствовать, а кукиш: мимо нее пролетают, как мимо деревьев, кустов и фонарных столбов. Она продолжает стоять, улыбаться и ждать. Ждать своего часа. Хоть смехом смейся, хоть слезами плачь... Спасая идиотскую ситуацию, одна из бабок оторвалась от компании, догнала девчушку и, слегка побранив, указала на место. Старухе было стыдно: не по мерке прыткое дитя едва не сорвало игру детского коллектива. Бедное дитя поковыляло обратно. Как только она добралась до скамейки, бабка отняла у нее костыли и поставила их за урну, чтобы ребенок не смог дотянуться. Детсадовцы еще долго носились по парку, и все это время Вова наблюдал, как девчонка пытается достать свои костыли: и так попробует, и этак, но у нее ни фига не получалось. Сердце Вовы захлебнулось в крови, его ноги чуть шевелились, но в остальном он полностью выполнил негласные правила реальности: не подходить, не заговаривать, не замечть ровесницу-калеку, захотевшую вдруг с тобой поиграть. Ее не существует, подобно тому как не существует русалок, ангелов и воздушных замков. Бабка преспокойно щелкала с подружками языком, коллективные прятки феерически продолжались, а девчонка все тянулась и тянулась к этой урне, за которой стояла пара несчастных палок, - и ни туда без них, ни сюда...

Ничего бы не было в той истории необычного, достойного запоминания (наверняка, для детей, исключая, разве что, до дури сердобольного Вову Евпатьева, вовсе не было никакой истории), если б пай-мальчик, увлекавшийся сугубо малыми козявками с крылышками, не напоролся на узкую, как лезвие бритвы, грань реальности (на весьма похожей грани балансировала танцующая русалочка Андерсена): те, кому больше всего нужна любовь, дружба, да хотя бы внимание, капля интереса в море боли, получают в лицо чем-то совершенно обратным: просят хлеба - в них - камнем, ждут доброго слова, а от них целомудренно воротят даже случайные взгляды. Ибо... "Что скажут? Как мы будем играть? Чтобы все на нас пялились и тыкали пальцем? Как нам вместе? Продавать входные билеты?"

Перепуганные глаза, виноватая улыбка, ортопеды, распятие из костылей... - привет вам, привет, атрибуты сострадания! Сегодня вы вырядились в иную декорацию, но от этого ни на грамм не легче. Сегодня вы требуете аргументов, а аргументов по-прежнему нет.

«Всё имеет пределы, - сказал один святой. - Только милосердие Господне не имеет пределов».

«Милосердие!! Реклама, благотворительность, гуманитарные консервы... Хоть кто-нибудь здесь знает запах милосердия?!

"Вот вам миллион, купите инвалидам их чертовы коляски, и до свиданья".

Миллион как вершина милосердия. А чего еще? Посадил урода в коляску, дал в зубы консервы, и все довольны, материально обеспечены, социально адаптированы, сыты. И так на каждом углу: благотворительность-благотворительность, духовность-духовность, милосердие-милосердие! - задрочили. А попроси первого попавшегося столпа телевизионной благотворительности вывести инвалидку в театр, на люди - "Я?! Вы серьезно?! Ха-ха-ха! Нет, вы смеетесь! Вот вам еще миллион, золотой мой, добрый, и проваливайте с богом. Тоже мне, в театр! Хе-хе! Я ж не Ставрогин, чтобы прикалываться, я взрослый человек".