Джоанна Троллоп - Друзья и возлюбленные

Вместе с тем Лоренс и Хилари остались прежними. Да, поменялись их жизни, но не характеры и мнения. Хилари всегда была твердо убеждена, что их гостиница — не только семейное дело, но и дом. Она так и не наняла управляющего. «Управляющие сделают отель безликим и привнесут в него дух, чуждый Вудам, а ведь именно дух семьи лежит в основе „Би-Хауса“», — говорила Хилари. Теперь у нее было столько дел, что часть их неизбежно проникала на территорию Лоренса. Хилари завидовала целостности и неприкосновенности его творческого мира. Лоренс чувствовал, что в любую минуту она может добавить: «А обо мне ты подумал?»

Порой он задавался вопросом: вспоминает ли она о мечтах своей юности? Жалеет ли, что не стала врачом? Несколько лет назад он запросто спросил бы об этом жену, однако сейчас не горел желанием услышать ответ. В глубине души боялся, что Хилари втихомолку составляет список того, чем потом его попрекнет: «Би-Хаус», Уиттингборн, его должность шеф-повара. И еще Джина, которая всю жизнь была другом семьи, а теперь он почему-то стал за нее в ответе.

— Она твоя подруга, — по-детски заявила Хилари.

— Наша.

— Не я ее выбирала, а ты! Я только ради тебя с ней подружилась.

«Я тоже ее не выбирал, — подумал Лоренс, разминая в руках лист вербены. — Она просто появилась в моей жизни, а я появился в ее. Это было совпадение: такое же, как знакомство с Хилари. Я никогда не был влюблен в Джину, но сразу полюбил ее — она была такая милая и аккуратная, словно спелое яблоко: блестящие волосы, чистая кожа, ровные зубы. Я любил ее за одухотворенность, любопытство и богатое воображение. Джина мечтала изучать языки и путешествовать, и я часто представлял, как она будет восхищаться океанами и континентами, как ей будет интересно и хорошо. Однажды она сказала, что образование открывает перед нами множество дверей и мы должны пытаться войти в каждую. А потом Джина встретила Фергуса. Наверное, она увидела в нем очередную открытую дверь. В каком-то смысле так оно и было, однако стоило ей войти, как он захлопнулся и сбил ее с ног. А пока она силилась встать, Фергус прекрасно держался на ногах; он мог жить спокойно, лишь нарушая ее равновесие. Бедная Джина, бедная глупышка, она карабкалась в гору, а на самой вершине ее сбрасывали обратно в пропасть. Что хуже всего, Фергус вовсе не хотел причинять ей боль; он делал это из необходимости».

Наверху, в фойе, потолок которого по задумке сумасшедшего архитектора был на шесть футов выше кухонного, надрывался телефон. Потом кто-то схватил трубку — наверняка Хилари или Дон. Мимо в сторону гостиничной стоянки проехала машина. Стоянка была такая крошечная, что жильцам приходилось биться за свободное место: даже в солнечные дни многие возвращались пораньше, лишь бы поставить машину.

Открылась дверь, и на кухню вошел Кевин в красной бейсбольной кепке, надетой задом наперед. В руке он держал свернутую газету «Вечерний голос Уиттингборна».

— Привет, — безрадостно сказал Лоренс.

— Здрасьте! — ответил Кевин и захлопнул дверь с такой силой, что дрогнули стены. — Скоро построят обводную дорогу. И огромный супермаркет товаров для дома. Так в газете написали. Клево, да?

— Можно мне тут покурить?

— Нет! — отрезала Софи.

Она сидела за столом у себя в спальне, возле окошка, которое выходило на разбитый Фергусом средневековый сад, и ожесточенно писала что-то в тетради, сгорбившись и закрыв волосами листок.

— Да ладно тебе! — не унимался Гас.

Он лежал на ее кровати, прижав к груди зеленого плюшевого бегемота. Ви подарила внучке эту игрушку на седьмой день рождения. У бегемота был чудесный войлочный нос и задумчивые полуприкрытые глаза.

— Нет! Это моя спальня, и курить я здесь не разрешаю.

Гас опять подарил Софи цветы: три розы в белом облачке перекати-поля, украшенные листьями эвкалипта. Он очень вдумчиво выбирал этот букет и, кажется, угодил Софи. Она поставила его в черную вазу на столе.

— Соф…

— Мм?

— Ты чем занимаешься?

— Пишу.

Гас прижался носом к носу бегемота.

— Что пишешь?

Софи обернулась.

— Записываю свои чувства.

— Ух ты! Клево! — Он положил игрушку на живот и приподнялся на локтях. — У Адама есть таблетки. Экстази. Купил у Кевина.

— Адам — придурок, — строго ответила Софи.

— Не хочешь попробовать?

— Нет.

Гас сел.

— Ты что, обиделась?

— Нет. Точнее, не на тебя.

Он улыбнулся и несколько раз подбросил бегемота в воздух. Ему нравилось лежать на ее кровати, в которой она спала каждую ночь. Вместо ночных рубашек Софи носила большие мужские футболки. Одна такая висела на двери: темно-зеленая с какой-то надписью. Гас хотел было сказать, что после ухода Фергуса атмосфера в Хай-Плейс стала поприятнее, но вовремя понял, что Софи это не оценит. Он только спросил:

— Как мама?

Софи вернулась к своей писанине.

— Вроде ничего. Записалась к психологу. Твой папа ей посоветовал.

Гас обвел глазами бело-голубую комнату. Вещей здесь было много, но все равно складывалось впечатление порядка: как будто можно в любую минуту найти что угодно. Вместе с тем это была одинокая комната — книжки, картинки и подушки предназначались для одного человека.

— С Мэгги виделась?

— Нет, — ответила Софи, не прекращая писать.

— А с Паулой?

— Нет. Я с ними вижусь только в школе.

Гас сбросил ноги с кровати и вдруг заявил:

— Соф, тебе нужны подруги!

Она промолчала и еще больше сгорбилась над тетрадью.

— Соф…

— Я сейчас не могу думать об этом, — сухо проговорила она.

Он встал, последний раз улыбнулся бегемоту и бросил его на кровать. Тот упал вниз головой, показав плюшевое пузо.

— Я пошел.

— Ладно. Спасибо за цветы.

— Джордж скоро вернется домой.

— Да?

— Ага. Бросил учебу.

Софи подняла голову и глянула в окно.

— И почему все так делают? Если что-то не нравится, сразу бросают… — Она осеклась. Гас ждал, пока она договорит, и щупал ее ночную рубашку. Но Софи снова начала писать.

— Ну, пока, — сказал он и вышел.

Спускаясь по лестнице, он старался не топать. В доме, несмотря на оживленное движение снаружи, стояла неестественная тишина. На ступеньках толстый чистый ковер, вроде бы новый, все двери в комнаты закрыты. Гас боялся встретить Джину: обычное «здравствуйте» сейчас неуместно, а любой другой разговор выше его сил. С Софи все обстояло иначе. Даже когда она сердилась, Гас хотел, чтобы она: а) была с ним и б) была относительно счастлива. Именно в таком порядке. А Джина — это мама. Как можно осчастливить чью-то маму?! Ему и своей хватало, а уж о чужой и речи не шло.