Однажды ты пожалеешь - Мария Летова

Осадчий тянет меня из воды на берег, когда ведет в дом, когда прижимает своим телом к стене, а потом к дивану.

Я провожу по его спине ладонями, и делаю это медленно, будто изучаю то, что уже давным-давно изучено.

Дан вскидывает голову, нависнув сверху.

Его твердый член прожигает внутреннюю сторону моего бедра.

Наши глаза сталкиваются, и впервые в жизни я свои прячу первая.

И глажу, глажу, глажу. Его спину, плечи. Выгибаюсь, чтобы каменными сосками коснуться его груди.

По телу Данияра проходит дрожь.

— М-м-м… — он стонет, вжав нос в мою щеку.

Меня встряхивает от того, что я доставила ему такое удовольствие. Что внезапно я дала ему то, чего он так хотел. Всегда хотел! Нежность и… себя…

Черт!

Я боюсь смотреть ему в глаза. Я держу свои закрытыми, но ласкаю его тело своим — кожей, прикосновениями, поцелуем, который вымаливаю, обвив его шею и притянув голову.

Его взгляд бешеный, когда я все же смотрю ему в лицо. Это пугает, но я уже не могу остановиться! В открытую прошу еще!

Горячих медленных поцелуев на моей груди, шее. Касаний, которые он раздает тут и там. Сжимая, лаская медленно. С удовольствием, которое выдает тембр его дыхания, его скупые стоны.

Его член пульсирует у меня в ладони. И Дан не спешит войти в меня, словно решил нас обоих с ума свести! И у него получается, ведь меня накрывает оргазм еще до того, как Осадчий врывается в мое тело одним толчком. Я кончаю от прикосновений, от контакта нашей кожи, от запахов, от одного круга его пальцев у меня между ног.

— Твою мать… — стонет Дан.

Он дрожит вместе со мной. Мои стоны слышно на весь дом. Мое горло отпустило, я издаю стоны, которые даже мне кажутся незнакомыми.

И снова боюсь посмотреть Осадчему в глаза, при этом не в состоянии разжать руки, которыми его обнимаю…

Всем привет)

Глава 18

В моей реальности точно произошел какой-то сбой, потому что все в ней стало перевернутым.

Моя мать не пьет уже вторую неделю. Я не знаю, радоваться этому или на это не реагировать, но она оставляет для второго мало шансов.

У ее просветлений всегда есть четкие признаки — она начинает собственноручно драить дом, вести долгие телефонные разговоры со знакомыми, скупать все подряд в интернет-магазинах, вспоминает, где лежит ее коврик для йоги. Но в этот раз все еще масштабнее — я обнаруживаю в холодильнике испеченный ею торт.

Выпечка всегда была ее хобби, по крайней мере у нее той, которую я знала ребенком. Я стала слишком ненормальной в последнии дни, чтобы, увидев это творение, испытать желание расплакаться.

Вот он, ее торт.

Идеальный, прямой, с клубникой на верхушке.

Такое может сделать только тот, кому это дано. Дан талант. Это ее талант, у нее он есть. То, о чем я давным давно позабыла — моя мать какая-никакая личность. Почти стертая, но все же. Это она. Она!

Я смотрю на этот торт, медля с тем, чтобы захлопнуть холодильник и просто пройти мимо, забыв и про этот торт, и про личность своей матери, но я смотрю на него, как идиотка.

— Хочу сделать такой на твой выпускной, — слышу я ее голос. — Только побольше, — сообщает она.

Мой выпускной через два дня, и я почти к нему не готовилась.

Я не испытываю никаких чувств по поводу окончания университета. Не чувствую себя сильно повзрослевшей или что стала лучше себя понимать. Или наконец-то поняла, чем хочу по жизни заниматься.

Мне только через четыре месяца исполнится двадцать один, но я не думаю, что к тому времени найду ответ.

— Я позвала Витю с семьей, — продолжает мать. — Поужинаем все вместе. Поздравим тебя.

Теперь я удивлена втройне.

Родителей Лёвы я не видела уже полгода, с их семейного юбилея, на котором присутствовала.

— Мне нужно составить меню. Данияр ведь придет?

При упоминании Осадчего я получаю маленький удар в солнечное сплетение. Мой голос из-за этого хрипит.

— Да… — отвечаю я. — Да, придет.

В последние дни он ведет себя так, будто ему вообще ни на что разрешение не нужно, так что он пришел бы, даже если бы я вдруг забыла его позвать.

Это сумасшествие какое-то.

Мне хочется прижаться лбом к дверце холодильника, чтобы остудиться.

Наш совместный уикенд превратил мои мозги в отбивную, и самое ужасное в том, что я так и не смогла собрать их в кучу. До сих пор. Даже спустя три дня.

Я будто в трансе. Ем, двигаюсь, говорю, но я в тумане!

Его много, даже когда мы не вместе.

Даже сейчас я его чувствую — его руки, как прикосновение привидения.

Как будто он меня обнимает, дышит мне в шею, целует ее. То резко, то медленно. То крепче сжимает, то ослабляет свою хватку. Смотрит молчаливо, но так пристально, что хочется орать.

Вместо этого я все ему позволяю. Позволяла там, в базе Камыша, и просто бесконечно сдавалась. Ни в размякшем теле, ни в размякших мозгах на это не было ресурсов.

Я слушала про его планы относительно их семейного автосалона. Осадчие собираются его продать.

Он делился планами так, будто за спиной у него нет конфликта с родителями из-за побега, который мы учинили. Невозмутимо он делал все, чтобы мы вообще об этом не вспоминали, но я не настолько наивна, чтобы не понимать, — все знают, где он и с кем.

Знают, кому обязаны тем, что по их семейным традициям потоптались. И это должно уронить меня в глазах его семьи еще сильнее.

Я никогда не собиралась быть для них удобной, но теперь меня гложет эта чертова мысль, тревожит!

Я по-прежнему не знаю, как он решил это разногласие с родителями и решил ли вообще.

Мы занимались сексом, купались, готовили чертовы бургеры, и я была послушной, как кукла. И на каждое его пожелание говорила “да”. Если не ртом, то всем своим поведением. Уснула на его груди, постоянно ощущая его губы у себя на виске, а утром Осадчий поймал для нас рыбу. Я визжала, когда он ее убивал.

Рыбалка — это хобби его отца. В отличии от меня, Данияр знает, как разделывать рыбу и как ее готовить, чтобы это можно было есть. Он отлично готовит рыбу. Вдумчиво, аккуратно, вкусно.

Моя реальность действительно перевернулась, раз все кажется идеальным.

Этот торт в холодильнике, как еще один идеальный штрих!

Мать задумчиво смотрит в свой телефон, когда я