Однажды ты пожалеешь - Мария Летова

кладет на мою макушку подбородок. Он откидывает голову назад и дает мне то, что я хочу — возможность придушить слезы. Дышать ровно. И не думать о том, что никогда не была такой податливой в его руках…

Темнеет неожиданно быстро, когда я открываю глаза, по салону уже гуляет желтый свет фонарей, и он усыпляет мои мысли еще сильнее.

Господи, какая же пустая у меня голова! На секунду я забываю даже о том, кто я вообще такая. Может, я этого и не знаю?!

Первое, что делаю, оказавшись в его квартире, — иду в ванную. Я умываюсь. Сдираю с лица косметику вместе с липким слоем яблочного сока, становясь в зеркале «голой». Без косметики меня после семнадцати лет кроме Данияр видела разве что моя семья.

Он разговаривает по телефону, я слышу его приглушенный голос через дверь, но проявить интерес к этому разговору мешает тошнота, которая накатывает на меня внезапно.

Я выворачиваю пустой желудок — это моя реакция на стресс, и чертыхаюсь, когда Дан стучит в дверь:

— Тебе плохо?

— Нет… — выдавливаю я.

Почистив зубы, я чувствую себя лучше.

На самом деле я люблю быть «голой», дышать гребаной кожей, порами и маткой.

Я роюсь в своей сумке, которую Дан забрал из багажника, ищу расческу, но, глядя на белый девственный сарафан, который приготовила на завтра, комкаю ткань в кулаке.

Дан дежурит под дверью, положив на бедра руки.

Я марширую к дивану, укладываюсь на него, укрывшись одеялом. Бездумно смотрю на телевизор во всю стену и хоть делаю вид, что уснула, это не так.

Я засыпаю не раньше, чем Осадчий укладывается на диван за моей спиной и проталкивает под мою голову руку. Не раньше, чем он прижимает меня к себе второй рукой, снова неподъемно тяжелой.

И я опять податливая. Соединенная с ним каждым открытым участком кожи, слушаю его дыхание над своим ухом и подворачивать на ногах пальцы.

Глава 16

Утром первое, что я слышу, — это шум воды в ванной.

Дан принимает душ, а после отправляется на кухню, я слышу его шаги в коридоре. Слышу, как звонит его телефон, и то, что этот звонок он игнорирует.

Это возвращает меня к случившемуся вчера. В том числе к мысли о том, что я скорее сожгу свое платье, чем надену его снова. Не потому, что решила сделать «подарок» Толмацкой, а потому что за ночь оно морально устарело.

Мое тело испытывает дефицит тепла — место, которое занимал Данияр, остыло.

Я смотрю в потолок, прислушиваясь. К Осадчему и к себе. Мои кости продолжают оставаться мягкими, несмотря на то, что я спала мертвым сном и отлично отдохнула, но я не спешу выбираться с дивана и идти на звук, а когда все же вхожу на кухню, смотрю на затылок Данияра исподлобья.

Дан заваривает себе чай, оборачивается.

На нем только шорты, на спине лежит полоска солнечного света от окна, а в глазах, когда мы встречаемся взглядами, глубочайшая задумчивость. Серьезность, напоминающая о том, что у него есть повод находиться в дерьмовом настроении, и все… благодаря мне…

Его настроение дерьмовое.

Он слишком резко обращается с предметами — с кружкой, с чайником.

Лучше бы он разбудил меня навязчивыми ласками и просто трахнул! Эгоистично, как иногда делает, — заботясь только о себе: быстро, резко, горячо.

Это было бы гораздо лучше, чем смотреть в его разгневанные глаза и пытаться держать чертову спину прямо. Защищаться. Именно это он сейчас заставляет меня делать — защищаться.

Осадчий упирается руками в стол и говорит:

— Доброе утро.

— Доброе, — отзываюсь я, стоя в проходе.

— Что вчера произошло? — спрашивает Данияр.

— Ты сам все видел.

Он проводит рукой по волосам, продолжая на меня смотреть.

— И что я видел? — уточняет он.

— Что у Толмацкой не все в порядке с головой, — предлагаю я.

Дан смотрит перед собой, берет паузу.

Со мной, твою мать, не поспоришь!

— О чем вы говорили? — задает он следующий вопрос. — С Платоном.

— Тебе нужно спросить у него.

— Ладно. — Выпрямляется Осадчий. — Я так и сделаю. Нам нужно выехать через час, успеешь собраться?

Я пустила под кожу так много его тепла и энергии, что сопротивление требует концентрации. Глядя в его лицо, в его красивое, знакомое до последней мелочи лицо, я произношу:

— Я что-то неважно себя чувствую. Едь без меня.

И мне приходится очень сильно встряхнуться, чтобы это сказать. Его слишком много у меня под кожей сейчас, чтобы я могла с легкостью наплевать на то, как важен для него этот день.

Все подобные дни — семейные мероприятия Осадчих.

Они любят встречаться, собираться вместе. У них большая семья, много двоюродных родственников. И каждый член семьи — ценный. Появляться на этих мероприятиях — священная обязанность для каждого, пропустить их можно, только если ты умер!

Данияр на них — особый гость. Старший сын, которым гордятся родители. Его ждут там, возможно, больше, чем кого бы то ни было. Все ждут. Я не пропустила ни одного семейного мероприятия Осадчих с тех пор, как Дан познакомил меня с родителями, но сегодня я та самая сука.

Никакая гребаная сила не заставит меня отправиться на праздник Платона Осадчего. Я не прощу ему ни одного произнесенного слова. Не сделаю вид, что забыла. Я эгоистичная дрянь — даже зная, что создаю своим решением хаос в большой дружной семье, все равно делаю.

Теперь взгляд Данияра пылает по-настоящему.

Все, о чем я думаю, он тоже знает!

Все, что нужно сделать мне, просто выдержать этот его взгляд.

Выдержать, зная, что создаю ему еще одну проблему, но сегодня я не в состоянии втиснуть себя в семейное мероприятие Осадчих. Я все еще «голая», и любая маска с меня соскальзывает. Даже маска невозмутимости, которая трещит по швам прямо сейчас!

Будто я могла забыть или не понимать, Дан говорит:

— Я не могу не поехать. Я обещал матери. Меня ждут. Нас ждут.

— Вряд ли от моего присутствия что-то сильно поменяется.

— Для меня поменяется.

— Я не поеду.

Он отодвигает от себя кружку. Злится. На этот раз на меня.

Это невероятно мощное ощущение. Холодок в животе, будто я падаю вниз на качелях.

Осадчий. На. Меня. Злится.

— Хорошо, — говорит он, резко сходя с места.

Я отхожу в сторону, уступая ему проход.

Меня посещает мандраж. Воронка в груди. Волнение, которое я душу все время, пока Данияр одевается, хлопнув дверью шкафа в спальне.

Он делает это молча. Несмотря на то, что в