Даниэла Стил - Начать сначала

— Извини, — мягко сказала мать Габби.

— И вы меня извините.

С ними было так непривычно, так спокойно и счастливо.

Вечером все играли в домино, разговаривали и смеялись. Питер долго беседовал с отцом у камина, потом позвал Пакстон. Они снова толковали о Вьетнаме, об отношении Джонсона с русскими после недавнего переворота, когда Хрущева отстранили от власти. Пакстон была в восхищении от Эдварда Вильсона. Он оказался интеллигентным и обстоятельным собеседником, умеющим глубоко и всесторонне продумывать каждую мысль, что она оценила, несмотря даже на то, что в отношении Вьетнама у них оказались совершенно противоположные взгляды. Они говорили о реальности интеграции, о Мартине Лютере Кинге, о последних событиях и студенческих волнениях в Беркли. Движение за свободу слова вышло из-под контроля в последние дни. Совет регентов занял твердую позицию, отказываясь вести переговоры.

Отец Питера был согласен с членами совета, да и Пакстон тоже. хотя это была непопулярная позиция в кампусе. Оказалось, президент совета Керр — его друг, и у них был долгий разговор как раз нынешним утром.

— Он не собирается играть в кошки-мышки с этими детьми. Слишком многое поставлено на карту. Если он поддастся им, можно потерять контроль над кампусом.

Питер был совершенно с этим не согласен, и они еще долго спорили — Пакстон нашла прелесть в таких дискуссиях. Они будоражили мысль, а сами рассуждения о столь интересных проблемах ничуть не утомляли ее, не то что в Саванне, где от долгих разговоров об окружающей жизни у нее начиналось головокружение. Южане крепко держались за свое прошлое и всеми силами старались отогнать от себя настоящее и тем более будущее.

Пакстон сказала об этом Эду Вильсону.

— Но у вас там есть хорошая газета. Ее владелец Моррис и я — старинные приятели.

— Я надеюсь поработать у него или где-нибудь в другом месте этим летом. Я учусь на журналиста и хотела бы попрактиковаться в будущем году.

Питер с гордостью улыбнулся ей и, дотянувшись до руки Пакстон, сжал ее в своей, что не ускользнуло от внимания отца.

Эд Вильсон ничего не сказал сыну, однако поделился наблюдениями с женой — ночью, в своей спальне.

— Я думаю, наш сын поражен в самое сердце, дорогая. — Он внимательно посмотрел на жену. Она любила своих детей так сильно, что он не знал, как она переживет время, когда они влюбятся, женятся или выйдут замуж и станут жить своей, отдельной от родителей жизнью. — Насколько я могу судить, он всерьез влюбился.

— Я тоже это заметила, — задумчиво сказала Марджори, садясь за туалетный столик и расчесывая свои когда-то рыжие волосы. — Но знаешь, она мне тоже понравилась. Видно, для нее это все в первый раз и очень важно. Она действительно заботится о Питере, она славная, искренняя и очень честная девочка.

— И слишком юная, чтобы выходить замуж, — добавил муж. — Нужно сойти с ума, чтобы в восемнадцать лет решиться на замужество.

— Вряд ли она думает об этом. Что-то подсказывает мне: она многого хочет добиться и сделать в жизни. Я думаю, она более уравновешенный человек, чем Питер.

— Я надеюсь, — вздохнул он, наклоняясь и целуя жену в шею со смиренной улыбкой. — Я как-то не готов нянчить внуков.

— Я тоже, — засмеялась она. — Но об этом, скорее, нужно говорить Габби.

— О нет, только не рассказывай об очередной ее настоящей любви на этой неделе. Я хочу передохнуть до следующего четверга.

— Ладно, отдыхай. Слава Богу, никто не принимает этого ребенка всерьез. Если она услышит, просто убьет меня.

— Неужели? — Эдвард Вильсон повернулся к Марджори, он был в одной из тех пижам, которые дважды в год заказывал в Лондоне; взяв расческу из рук жены, он положил ее на столик. — Я люблю тебя, знаешь?

Она кивнула, без слов обхватила его руками и поцеловала; потом Марджори тихо выключила весь свет и легла в постель.

Он лежал, прижавшись к ней и обняв ее, чувствуя, как они счастливы, как им хорошо вместе, интересно жить и работать; у них, наконец, были дети, которых они нежно любили.

Это счастье было на всех лицах, когда на следующий день семья садилась за праздничный стол. Пакстон надела черное бархатное платье, Габби — белый костюм от Шанель, купленный мамой в прошлом году в Париже. В нем она выглядела совсем взрослой и напомнила Пакстон Джекки Кеннеди, которая чуть ли не одна умела носить такие костюмы. Пока Эд Вильсон произносил благодарение, он был серьезен и сосредоточен. Пакстон поймала лишь тень улыбки, которой успели обменяться между собой отец с матерью Габби, что для нее прибавило личного смысла в слова молитвы.

Было много разных кушаний, все немного осоловели, и Пакстон признала, что праздничные блюда могут составить конкуренцию кухне Квинни. Она тут же рассказала, что обычно готовит Квинни на День Благодарения, в словах Пакстон чувствовалась явная любовь к женщине, которая ее вырастила. Днем к Вильсонам пришли друзья, и Пакстон была поражена, увидев среди них губернатора Калифорнии. Они говорили о демонстрации, прошедшей сегодня в Беркли под предводительством Марио Савио и других лидеров Движения за свободу слова. Джоан Байц пел там, около тысячи студентов участвовали в акции протеста против позиции университета, ограничивающего свободу слова, и против использования университетской собственности для увеличения личных доходов. Студенты требовали разрешения на продажу брошюр и листовок. Университет предупредили, что машины остановят, а листовки разбросают в кампусе. В результате университет пошел на уступки, демонстрантам разрешили занять место, на котором они выступали раньше. Пакстон считала, что все это похоже на бурю в стакане воды, но буря успокоилась, и сейчас победит тот, у кого больше силы. Действительно, ночью было арестовано восемьсот студентов. Пакстон очень повезло, что она оказалась в это время в доме у Вильсонов, повезло как журналисту, потому что сюда приходили пообщаться как представители власти, так и лидеры демонстрантов.

В новостях на следующий день они посмотрели продолжение демонстрации и в результате не поехали на побережье. В субботу она пошла на футбольный матч вместе с Питером и отцом; Габби с матерью отправились за покупками.

Пакстон позвонила по телефону домой и поздравила мать с Днем Благодарения, поговорила и с Джорджем, и с Квинни. У них было все хорошо, она убедила их, что провела замечательные праздники, хотя этим никто, кроме Квинни, и не поинтересовался. Квинни прошептала ей в телефонную трубку, что не стала делать в этом году любимый сладкий пирог Пакстон с изюмом и миндалем, раз та не сможет его отведать.

Пакстон понравилось на футбольном матче, и в конце недели она уже совсем освоилась в семье Питера и Габби. Она чувствовала себя членом семьи и, когда прощались, призналась, что у нее это самый чудесный День Благодарения с тех пор, как умер отец. Ее глаза светились счастьем, когда на обратном пути она благодарила Питера и Габби.