Доротея Уэбстер - Пейзаж с бурей и двумя влюбленными

— А что было в этих следующих играх? — спросила Элеонора.

— Разное... Ну, например, девушке, совершенно обнаженной, завязывали глаза, иногда еще связывали руки и оставляли ее одну в комнате. Парни входили туда по одному и в течение одной минуты ласкали ее. А она должна была угадать, кто это был. Если угадывала, могла выбрать любого парня и заняться с ним любовью. Если нет — входил следующий. Потом менялись, и то же самое проделывали с парнями. Морис — это наш заводила — придумывал и другие игры...

— Ну, чем не обычаи ваших краснокожих друзей! — воскликнул Фуллер, обращаясь к Лоуренсу. — Отличие только одно: там общая мораль считает такие действия нормальными, а здесь осуждает. И хотя большинство людей в душе не прочь были бы заняться чем-то подобным, они никогда в этом не признаются. Вот вы, мадмуазель, — внезапно обратился он к Женевьеве, — вы ведь, разумеется, с негодованием отвергнете предложение заняться подобными играми?

Американец угадал: девушка была захвачена врасплох, и первой ее мыслью было действительно заявить, что она и представить себе не может, как можно заниматься подобной мерзостью. Такой реакции требовало все ее воспитание, обычаи семьи, нравы, в которых она выросла. Однако это значило обидеть Жоржетту — выходило, что она охотно занималась мерзким делом; а этого Женевьеве совсем не хотелось. И, кроме того, почему она должна говорить то, что от нее ждут? А что думает об этом она сама?

Женевьева на несколько секунд задержалась с ответом, а затем, глядя прямо в глаза Фуллеру, серьезно сказала:

— Да, я раньше читала, слышала о таких вещах... И сейчас, когда мадмуазель Жоржетта...

— Просто Жоржетта, прошу тебя, — попросила ее девушка.

— ...Когда Жоржетта рассказывала, я чувствовала... пожалуй, мне даже хотелось принять участие в одной из этих игр, но при одном условии.

— Каком же? — спросил американец.

— Я могу представить, как меня кто-то обнимает... еще что-то делает в компании, только если у него как бы нет лица. Я не вижу лиц. И у меня нет лица. То есть это я — и в то же время не я, — закончила Женевьева и перевела дух.

Ричард Фуллер смотрел на нее с изумлением — так же, как при первой их встрече в его комнате. Внезапно он подошел к ней и поцеловал ей руку.

— Спасибо за искренность, — объяснил американец свой странный поступок. — Немногие смогли бы сказать о подобных вещах так откровенно... и так точно. Ваше признание подтверждает одну мою мысль, которую я развиваю... ну, которая мне недавно пришла в голову. Я понял, что секс — это чисто родовое в нас, он лишен индивидуальности. Поэтому в представлениях Женевьевы участники игр лишены лиц. Лицо появляется, когда есть любовь. Но можно предположить ситуацию, когда люди добровольно откажутся — или их кто-то лишит — от лиц, а значит, от любви. На этом можно кое-что построить.

“Об этом его новый роман, над которым он сейчас работает”, — подумала Женевьева.

— Ну, а остальные члены нашей компании — как они относятся к таким забавам? — не унимался писатель. — Вот вы, Лоуренс — вы бы охотно участвовали в них?

— Я вижу, наш психолог решил поставить над нами эксперимент, — спокойно произнес Брэндшоу. — Он забыл сделать одну мелочь — спросить наше согласие на это. Я предлагаю мистеру Фуллеру другой мысленный эксперимент. Предположим, вы находитесь в открытом океане — плывете, уцепившись за мачту вашего судна. Что вы предпочтете — плыть к берегу, где вас, скорее всего, схватят местные полицейские, известные своими зверствами, или остаться в море, где вас могут подобрать ваши товарищи — но еще раньше и вернее до вас могут добраться акулы? Итак, ваш выбор? О, что я вижу: кажется, наш исследователь человеческой души колеблется. Кажется, он не готов выбирать в этой ситуации! — издевательски заключил англичанин. Он поднялся и, прежде чем уйти, заметил: — А в целом я согласен с Женевьевой. Она выразила суть дела очень точно. Жоржетта, ты идешь? Нам еще надо поработать.

— Я еще немного поплаваю, ладно, Лоуренс? — попросила девушка. Видно было, что ей не хочется уходить.

— Как знаешь, — пожал плечами кладоискатель и ушел. Как всегда, на его лице не дрогнул ни один мускул, однако Женевьева могла бы поклясться, что сквозь кажущееся спокойствие Лоуренса проступало разочарование и обида. “Кажется, Лоуренс не все знал об этой стороне жизни своей невесты, — подумала Женевьева. — И он, видимо, ожидал от нее несколько другого ответа сейчас”. Она отметила также, что она незаметно для себя стала лучше понимать загадочного англичанина и лучше к нему относиться.

А на следующий день Женевьеве удалось познакомиться ближе еще с одним обитателем замка, с которым она мечтала познакомиться, пожалуй больше всего. Утром, убирая комнату Филиппа Вернона, она нашла на столе адресованную ей записку. Вот что было в ней написано: “Милая Женевьева! Шарлотта сказала мне о вашем желании посетить мою мастерскую. Буду рад видеть вас у себя в полдень. Ваш Ф. Вернон”.

Ровно в двенадцать часов Женевьева робко постучалась в дверь мастерской, стоящей на некотором расстоянии от замка. Никто не ответил. Тогда она постучала еще раз, уже громче. Вновь тишина. Тогда Женевьева осторожно толкнула дверь и открыла ее. Она оказалась в просторном помещении, две стены которого занимали окна, забранные в мелкий переплет. На окнах были укреплены жалюзи, позволявшие регулировать освещение. Остальные две стены занимали картины. По углам стояли скульптуры — дело рук Шарлотты. А в центре мастерской стоял мольберт, за которым работал Вернон. Мастер был настолько увлечен работой, что не заметил прихода Женевьевы.

Девушка приблизилась к художнику, слегка кашлянула — все напрасно, ее не замечали. Подойдя ближе, она взглянула на картину, над которой он так увлеченно работал. Она сразу узнала фасад замка и примыкавшую к нему часть парка с кипарисами и старыми каштанами. Место, изображенное на картине, было знакомым — и в то же время совершенно неузнаваемым. Вглядевшись, Женевьева поняла, в чем дело. Она никогда не видела замок при такой погоде, которая была на полотне. Там свирепствовала самая настоящая буря! По зловеще освещенному свинцовому небу мчались рваные облака. Гнулись верхушки кипарисов; чувствовалось, что будь ветер чуть сильнее, и они не выдержат и начнут ломаться один за другим, как спички. На втором этаже замка ветер распахнул створку окна; от удара из нее вылетело стекло и теперь косым проблеском скользило вниз, чтобы через секунду разбиться вдребезги. Прямо перед глазами зрителя, который находился как бы немного в глубине парка, проносился сорванный лист каштана, еще зеленый, видны были его прожилки. А под самым большим кипарисом стояли два человека. Они стояли, протянув друг к другу руки, и в этом жесте ощущалось смятение. Но кто эти двое? Кто-то из обитателей замка? Женевьева не могла разглядеть их лиц. Она нагнулась поближе... и тут наконец Филипп Вернон заметил, что, кроме него, еще кто-то есть в мастерской. Он с удивлением уставился на Женевьеву, оказавшуюся рядом с ним. Видно было, что он не помнит, кто эта девушка, и не понимает, как она здесь оказалась. Затем художник рассмеялся, отложил кисть и подал девушке руку.