Пенелопа Уильямсон - Хранитель мечты

— А он в ответ никогда не простил бы тебя.

— Ну и пусть! — сказала она, вскидывая голову. — Я все равно пошла бы на это. Я уже это делаю.

— Нет... — задумчиво покачав головой, Хью поставил пустой бокал на стол. — Нет, жертвы мне не нужны.

Он подошел, поднял с пола халат и протянул Арианне. Она не приняла его. Она даже отступила слегка и глубоко, неровно вздохнула.

— Прошу вас, милорд граф, не разрывайте нашего соглашения! Прошу вас! Я постараюсь... я сделаю вид, что наслаждаюсь... милорд!

Он невольно засмеялся: даже Сибил никогда не утруждалась тем, чтобы изображать удовольствие, — и ткнул халат Арианне в руку.

— Не нужно умолять, девочка моя, дело не в тебе. Я только что подумал обо всем хорошенько и понял, что вот-вот сам себя высеку. Если ты отдашься мне из любви к Рейну, то это никак не поможет мне расквитаться за те ночи, когда Сибил отдавалась мне из любви к нему же. И в том и в другом случае я получаю только объедки с чужого стола.

Была и еще одна причина, чтобы передумать, но Хью скорее откусил бы себе язык, чем высказал ее. Рейн... Рейн с его врожденной смелостью. Рейн с его трепетным отношением к рыцарской чести, которую на словах он так часто и так едко высмеивал, но за которую умер бы не колеблясь. Рейн с его наивной и безнадежной верой в то, что в Богом проклятом мире все-таки существует добро, существует справедливость. Он был нелепым, Рейн, и он был именно таким, каким всегда мечтал быть Хью. Это верно, бывали дни, месяцы и даже годы, когда он ненавидел старшего брата всем сердцем, но и бывали времена, когда он никого не любил так, как его.

Хью покачал головой и снова засмеялся. Арианна смотрела на него, комкая в руках халат, и пальцы ее казались особенно белыми на алом фоне бархата.

— Могу я надеяться, что вы все-таки поможете ему бежать?

— Хм... — Хью потыкал изнутри языком в одну щеку, потом в другую и притворно вздохнул. — Не могу же я допустить, чтобы мой единокровный брат закончил свои дни, качаясь на виселице Тайберна с выпущенными кишками. Это запятнает честь нашего рода.

Он прошел к столу, повертел в руках бокал отличного венецианского стекла и постучал по его краю ногтем.

— Знаешь ли, я никогда не понимал, чего ради Рейн так лезет вон из кожи, чтобы заслужить любовь и уважение старого графа, — вдруг сказал он и усмехнулся без насмешки. — В нашей семье он был бастардом в полном смысле этого слова.

Он поднял взгляд на Арианну. Она так и стояла, стискивая в, руках халат, и смотрела на него расширенными, полными отчаяния глазами.

— Советую тебе побыстрее одеться, — протянул он лениво, томно. — Я ведь могу и передумать,

Когда она послушно оделась и завязала пояс халата, он подошел к ней снова. Сам себе удивляясь, он наклонился и чмокнул ее в кончик носа самым что ни на есть братским поцелуем.

— Оставайся здесь на всю ночь. Если хочешь, можешь заложить щеколду, но, клянусь честью — какой бы жалкой и ничтожной ни была честь Хью Честера, — твоя добродетель в полной безопасности.

И он поспешил к двери, так как по опыту знал, что не склонен к благотворительности.

У двери он помедлил. Арианна стояла на том же месте, придерживая на груди тесно запахнутые полы халата. Губы ее были слегка приоткрыты — от удивления или, может быть, облегчения. Она выглядела очень красивой, заливаемая лунным светом, настороженная. В этот момент Хью проклял так некстати пробудившуюся совесть. Черт возьми, она спокойно спала почти всю его жизнь, вот и продолжала бы спать! Но только ли совесть была виной тому, что он уходил, оставляя эту красивую женщину? Может быть, просто-напросто она не была Сибил?

Как странно, как нелепо было все это! Как хотелось высмеять себя... и как хотелось себя оплакать!

«Вот я, — думал Хью, — красавец мужчина, богатый как Крез, один из влиятельнейших, могущественнейших баронов Англии, которого боится тронуть сам король. Стоит только щелкнуть пальцами, и мне с восторгом отдастся любая. Даже Сибил, проклятая сука, не осмелится отказать мне и покорно раздвинет ноги... но сердце ее останется закрытым».

Он думал о том, как играет человеком судьба. Если бы только Сибил могла полюбить его — хоть самую малость, — ему бы в голову не пришло желать других женщин.

Если бы она могла полюбить его, он простил бы то, что было между ней и Рейном.

Уходя, он отвесил жене брата насмешливый поклон и усмехнулся с горькой иронией:

— Запомните этого негодяя обратившимся к добру, миледи.

Глава 28

Смотритель тюрьмы застонал при виде элегантного, томного графа Честера, направляющегося к нему через всю просторную главную залу Белого Тауэра. На сей раз назойливый гость привел с собой не особу женского пола, а священника.

«Что, черт возьми, ему опять нужно?» — с тревогой подумал смотритель.

— Я не могу отвести вас к пленнику! — поспешил он заявить раньше, чем граф приблизился (тот, казалось, весь состоял из белозубой улыбки, так и сияющей на красивом холеном лице). — Скоро закроют ворота, и тогда...

— Но я только пару минут назад сумел разыскать священника! — воскликнул граф, видимо расстроенный. — Вчера, во время нашей беседы с пленником, тот заверил меня что его единственное желание — найти утешение в обществе слуги Божьего.

— Мало ли чего он хочет найти! Ни черта он не получит, так-то вот. Хорошенькое дело, мне рисковать жизнью ради того, чтобы, значит, весь треклятый Лондон по очереди таскался к нему в темницу! Это вам тюрьма, а не проходной двор!

— Сегодня утром я разговаривал с королем, — сообщил граф многозначительно и наклонился к самому уху смотрителя, обдав его запахом каких-то пряных благовоний. — Мы ведь с тобой понимаем друг друга, приятель, поэтому я не стану разыгрывать здесь комедию. Разумеется, королю все равно, получит пленник отпущение грехов или не получит, но он весьма заинтересован в том, чтобы Руддлан исповедался. — Тут граф подмигнул и усмехнулся цинично, с явственным оттенком презрения к человеку, с которым вынужден был делиться секретами. — Рано или поздно состоится суд, и тогда королю очень пригодится то, что он узнает из этой исповеди.

Понимающе хмыкнув, смотритель оглядел маленького толстого человечка в грязной рясе, который переминался с ноги на ногу чуть поодаль. Они были давними знакомыми: на кюре церкви Всех Святых возлагалась также обязанность исповедовать заблудшие души, томящиеся в Тауэре, и молиться о том, чтобы они обрели царство небесное. Правда, смотритель сильно подозревал, что кюре молился об этом не перед алтарем, а перед кружкой крепкого церковного эля.

— Ну, будь по-вашему, — проворчал он неохотно. — Я отведу священника вниз. Вот уж некстати это религиозное рвение... да пошевеливайтесь, ради Бога!