Папа, где ты был? - Юлия Юрьевна Бузакина
Она пожимает плечами.
— Как скажете.
И отправляет мне фотографию.
Я сворачиваю на перекрестке, и мы оказываемся в том самом жутком районе, где я провел прошлый вечер.
Я нахожу свободное место. Паркуюсь. Забираю пиццу и на всякий случай тайком сую в карман пальто газовый баллончик.
А Куропаткина, судя по всему, напряжения в этом жутком месте не испытывает. Привыкла, видимо, к отсутствию фонарей на улице и темному подъезду.
Мы поднимаемся на третий этаж, где она проживает с дочерью.
Елена Николаевна стучит в дверь, и очень скоро ей открывает тот самый мимимишный церберчик с голубыми глазами, что пытался покусать меня у детского дома.
— Мам, привет! — улыбается девочка. А потом видит меня и отступает. За ее спиной появляется Ванька.
— О, папа, — протягивает смущенно. Видимо, в новинку ему, что его забирает домой отец.
— Привет, Катюша. Мы с Ваниным папой купили пиццу, — подает голос Куропаткина. И произносит это таким тоном, будто пытается оправдаться перед дочерью за то, что пришла в компании мужчины.
— Пицца? Класс! С ананасами купили? — Катя толкает Ваньку в бок.
— Ага, с ананасами, — я вступаю в разговор. Уверенно захожу в прихожую. Если Куропаткина будет все время перед всеми извиняться за то, что имеет право на личную жизнь, далеко мы не уедем. А мне вдруг хочется, чтобы наша телега хоть немного сдвинулась с места. Ну, хоть на метр.
Голубоглазая Катюша вдруг мнется. Переглядываются с Ваней, тот робко пожимает плечами.
— Мам, только у нас гости… Вернее, гость.
Елена Николаевна настораживается.
— Что еще за гость?..
Глава 20. Олег Тихонов
— Так это… ну… в общем…
— Катя! Я же просила — никому не открывать дверь, если вы дома одни!
— А у него свой комплект ключей есть! Что мне оставалось делать?
— Вот сейчас не поняла, — теряется Куропаткина. — У кого есть комплект ключей от нашей квартиры?
И тут дверь ванной комнаты открывается. На пороге, прямо из душа, весь румяный, из-под парной водички в одном набедренном полотенце появляется пузатый мужик с бородой. Вот если Колобку приделать бороду, получится тот самый вариант.
Куропаткина роняет сумку-торбу на плешивый коврик в прихожей. Я озадаченно рассматриваю полуголого «красавца».
— Это что еще за Колобок? — назревает вопрос.
— Мой бывший муж, — потерянно шепчет Елена Николаевна. И все сразу становится на свои места.
— Лена, привет! — мужик, нисколько не стесняясь меня и детей, уверенно шлепает мокрыми босыми ногами нам навстречу. — Сколько лет, сколько зим! Да, годы тебя не щадят…
Куропаткина униженно вспыхивает, а гость, весело фыркнув, протягивает мне мокрую руку, которую я, естественно, игнорирую.
— Не хочу быть грубым, но мне кажется, что вас, уважаемый, время потрепало не меньше, — испепеляю его злым взглядом. Обидно мне за Куропаткину. Реплика Колобка про годы совершенно неуместна.
— А ты, я смотрю, на язык острый? — в глазах гостя вспыхивает презрение.
— Слава?.. — Куропаткина наконец приходит в себя. — Что ты делаешь в моей квартире?
— Понимаешь, родная, настали трудные времена. Я банкрот. Дача ушла с молотка, так что я пока поживу у тебя, если ты не против.
— Я против! Убирайся! У мамы своей живи!
— Лена, я не могу жить у матери. Я взрослый мужик. Да и ты не можешь быть против. По документам квартира и моя тоже.
— Мы договаривались — тебе дача, а нам с Катей однушка!
Не званный гость разводит руками.
— Говорю же, дачи больше нет. Так что придется вам с Катюшей потесниться. Выселить я вас, конечно, по закону не могу. Но жить здесь имею право. Се-ля-ви.
И он по-хозяйски шлепает мокрыми ступнями в гостиную, всем своим видом показывая, что настроен совершенно серьезно.
В тесном коридоре воцаряется неловкое молчание.
Куропаткина поднимает на меня виноватый взгляд.
— Олег Григорьевич, мне жаль, но… похоже, ужин с нашими детьми отменяется.
— Да я уже понял, — отвечаю угрюмо. — Ваня, собирайся. Нам еще с Лютиком гулять.
— Да, пап, конечно.
Ванька ныряет в комнату за рюкзаком, а я протягиваю Куропаткиной коробку с пиццей, на которой помечено фломастером: «с ананасом».
— Мне правда, жаль.
Она смотрит на меня с такой печалью, что мне становится нехорошо.
— Ничего, как-нибудь в другой раз, — отмахиваюсь, криво улыбаясь.
Ванька показывается в прихожей и натягивает на ноги кроссовки.
— До завтра, Катя! — прикрикивает в сторону комнаты, а я ободряюще подмигиваю Куропаткиной.
Натянув на лицо квёлую улыбку, она запирает за нами дверь.
Мы с сыном спускаемся по лестнице. Мне почему-то досадно от того, что мы так и не поели пиццу вчетвером.
Я жду, пока Ваня заберется на заднее сиденье, кладу коробку пиццы рядом с ними занимаю водительское место.
И вот моя машина несется по вечернему проспекту.
— Как прошел день? — ловлю взгляд сына в зеркале.
Он пожимает худыми плечами.
— Как обычно.
— Уроки успел сделать с Катей?
— Угу. Можно я возьму кусок пиццы? Она так вкусно пахнет!
Я хмурюсь. Врач во мне кричит, что сначала надо тщательно вымыть руки, а родитель ухмыляется: мол, что такого? Все же врач побеждает.
— Давай подождем до дома? — предлагаю сыну. — Вымоем руки, сядем за стол и поедим?
— Эх, — огорчается Ванька.
Молчим. Я посматриваю на него в зеркало.
— Ладно! — не выдерживаю тягостного молчания. Бросаю на заднее сиденье пачку влажных салфеток. — Открывай пиццу.
Глаза Ваньки вспыхивают непередаваемой радостью.
— М-м-м, вкуфно, — мычит он с набитым ртом. — Пап, а можно в субботу Катю в гости позвать?
Я напрягаюсь. Пытаюсь высчитать, будет ли у меня в субботу выходной. Кажется, да. Будет. А в воскресенье я ухожу на ночное дежурство.
— Может, и можно, — пожимаю плечами. — Уверен, что хочешь этого?
— Хочу! У меня в субботу день рождения.
Как обухом по голове!
— Серьезно, что ли? — таращусь на него в зеркало.
— Куда уж серьезнее? — Ваня лукаво улыбается. — А ты, мог бы и в документах посмотреть мою дату рождения. Обидно, если честно.
— Не обижайся, Вань. Мне просто надо привыкнуть к своей новой роли. Кстати, пригласить Катю — отличная идея. Можем и маму ее взять. Сходим куда-нибудь вчетвером? Ну, по-семейному?
— В кино? — оживляется Ваня. — Можно будет пойти на «Зверопоезд»! Купишь попкорн?
Я улыбаюсь.
— Куплю, конечно. А в подарок ты, что хочешь?
Он напрягается. Хмурит брови. Сопит.
— Кроссовки? — подмигиваю ему в зеркале.
В глазах моего сына вспыхивает азарт, и тут же гаснет.
— Нет, — произносит угрюмо. И смотрит в темноту, скрестив руки на груди.
— Почему?
Нервничаю. Вытягиваю шею, позабыв о светофоре. Пытаюсь понять причину отказа. Вот не думал я, что быть отцом так сложно, честное слово!
— Понимаешь,
