Папа, где ты был? - Юлия Юрьевна Бузакина
Дарья опрашивает нас с Куропаткиной самым тщательным образом. Составляем заявление о незаконном проникновении в частную собственность, после чего девушка обещает связаться с нами через некоторое время.
Мы с Куропаткиной покидаем полицейский участок. В полном молчании выходим на улицу.
Я почему-то чувствую за собой вину. Как будто я сболтнул лишнее, она в душе расстроилась, но старается не подать вида, а я не знаю, как все загладить.
— Хотите пиццы? — предлагаю вдруг.
Она растерянно оборачивается.
— Что?
— Пицца, — указываю ей на вывеску пиццерии на другой стороне улицы. — Ее еще едят.
— А-а, — с ее губ срывается смешок. — Я вас поняла, Олег Григорьевич. А давайте купим пиццу и поужинаем вместе с нашими детьми?
— А давайте, — я заряжаюсь оптимизмом от ее предложения, и мы бодро перебегаем на другую сторону улицы.
В пиццерии шумно. Посоветовавшись, мы с Еленой решаем заказать две больших пиццы — одну с ананасами, и одну с ветчиной и сыром.
Я становлюсь в очередь, а она занимает свободный столик.
Я расплачиваюсь за угощение. Не забываю купить двойной эспрессо для Куропаткиной взамен того, что я забрал у нее утром. Себе покупаю большую колу со льдом.
Ладно, я солгал утром. Я знал, что этот гадкий горький кофе она купила для себя. Просто… мне хотелось ее позлить, вот я его и выпил. А сейчас чувствую себя виноватым за то, что разоткровенничался в машине, поэтому откупаюсь свежим.
Куропаткина сидит за столиком, строчит кому-то сообщения в телефоне. Я забираю пиццу и напитки, подхожу к столику.
Ставлю перед ней двойной эспрессо.
Она отрывает взгляд от экрана мобильника и удивленно приподнимает бровь.
— Ваш кофе, — улыбаюсь ей и сажусь рядом.
Она выключает мобильник. Буравит меня пристальным взглядом.
— Вы ведь специально выпили его утром, да?
— Нет, что вы! Просто вы неудачно его поставили передо мной, а я был раздосадован разговором с агентством по найму персонала. Вот и хлебнул, не подумав.
Это, конечно, ложь. Но я убеждаю себя, что она во благо. Достаю из кармана пальто конфету «Рафаэлло», зажимаю в руке. Дарю Куропаткиной обескураживающую улыбку и разжимаю ладонь.
Она вспыхивает.
— Вы стащили конфету со стойки администратора на первом этаже?
Согласно киваю. Тут грех не сознаться. Утащил я у нашей Варвары одну конфету из вазочки. Ладно, не одну. Их было три. Просто две я съел. Осталась одна, и я решил поделиться с Куропаткиной, которая отказывается идти со мной на романтическое свидание.
— Ничего личного. Просто я люблю конфеты, — пожимаю плечами. — Я даже на Новый год покупаю себе большой новогодний подарок из конфет и первого января открываю.
Она вдруг улыбается.
— А знаете, я тоже так делаю! Думала, я одна со странностями, — и смотрит на меня так… пронзительно, что у меня сердце екает от ее взгляда.
Глава 19. Олег Тихонов
Между нами воцаряется неловкое молчание. Я хватаюсь за свою колу, а Куропаткина за стаканчик с кофе.
— Ну, что, поехали к детям? — желая сгладить неловкость, предлагаю я. Поднимаюсь из-за стола и забираю коробки с пиццей.
— Да, конечно, — Елена Прекрасная тоже встает. Наши руки нечаянно соприкасаются. Мы тут же их отдергиваем, да так рьяно, как будто нас обоих ударило током. Взгляды встречаются, и Куропаткина внезапно неловко улыбается. Я тихо усмехаюсь в ответ.
До машины наша делегация шествует молча, пытаясь переварить произошедшее недоразумение.
На этот раз Елена открывает мне заднюю дверь, помогая уложить коробки с пиццей, а потом сама без приглашения ныряет на переднее сиденье.
Я сажусь за руль и завожу машину.
Мы едем по вечернему городу. Между нами тишина. Только тихий джаз разбавляет молчание.
Я первым не выдерживаю игру в молчанку.
— Какой он? — сам собой срывается вопрос.
— Кто? — Куропаткина непонимающе отрывается от созерцания пролетающих мимо городских пейзажей.
— Мой сын, Ваня. Какой он? Какой у него характер? Что он любит? Чем увлекается? Как учится? — забрасываю ее вопросами.
Елена Прекрасная замирает.
— Ну… Он хороший мальчик. Добрый. Любит животных. А если в целом — обычный, как и все мальчишки в его возрасте. Отклонений в поведении нет. Учится с троек на четверки и обратно. Дружит с моей дочерью.
— А в классе как себя ведет?
— Да стандартно! Ничего необычного. Хотя, нет. Есть одна загвоздка. Его постоянно задирает Лёва Медведев, сын председателя родительского комитета. Весьма неприятный мальчик. В классе нет ни одного ребенка, которого бы он не обидел, но Ваня — его любимая мишень.
Я напрягаюсь.
— Это почему еще?
— Ну… как бы это объяснить? — Куропаткина на миг замолкает. Пытается сформулировать пояснение. Потом продолжает: — У Вани всегда вещи были похуже, чем у остальных. Таня его одна воспитывала, денег всегда впритык. А в этом году в классе появился новый тренд — кроссовки одного известного бренда. И Лёва объявил изгоями тех детей, у кого нет этих кроссовок.
Я растерянно посматриваю на Куропаткину.
— И что же? Никто не осадил этого Леву? Не объяснил, что нехорошо кичиться дорогими вещами?
Елена Николаевна хмурится, и ее щеки вспыхивают румянцем.
— Понимаете… кроссовки не купили только моей Кате и Ване. Они слишком дорого стоят. Катя мне мозг вынесла этими кроссовками, но я ей сразу сказала «нет». Не тянет мой бюджет такую покупку, даже в рассрочку.
— А с мамой этого Лёвы вы поговорить не пробовали? — кипячусь я.
— Пффф, — с губ Куропаткиной срывается горький смешок. — Бессмысленно! Мама Лёвы всегда на стороне Лёвы. Он — ее любимый сыночка-корзиночка.
Я впиваюсь напряженным взглядом в дорогу.
— Да, неприятная ситуация. А с отцом Лёвы говорить не пробовали?
— Нет у него отца. Мать в активном поиске.
Мы замолкаем. Я думаю о том, что дети жестоки. А Ванька теперь совсем один остался. И если бы сердобольной директрисе детского дома не пришло в голову мне позвонить, так бы и отправили его в детдом. И Лютика бы уже усыпили.
Надо как-то ненавязчиво исправить ситуацию, перевести тему на менее наболевшее, но я не знаю, как это сделать. Посматриваю на Куропаткину в надежде, что она придумает другую тему для разговора, но Елена Николаевна занята своими мыслями. Не замечает моего взгляда.
— Елена Николаевна, а перешлите мне, пожалуйста, фотографию, на которой Ваня со своей мамой? — прошу внезапно.
Она удивленно приподнимает бровь.
— Зачем?
— Ну… я посмотрю на нее повнимательнее, когда буду дома. Может, вспомню? Нехорошо как-то, что у меня есть сын, а я не знаю,
