Вероник Олми - Первая любовь

— Квартира очень маленькая.

— Вот оно что…

— Я думаю, что брошу торговать безделушками.

— Конечно.

— Мне предложили другую работу.

— Майки?

— Не поняла.

— Я сказала: будешь продавать майки?

Повисла странная тишина, потом она спросила:

— Ты где сейчас?

— Недалеко от Лиона.

— Тебе страшно?

— Что ты сказала?

— Ничего.

— Ты спросила, страшно ли мне? А чего мне бояться? Что меня может испугать?

— То, что ты собираешься сделать.

Телевизор снова начал вопить женским голосом, а еще послышались выстрелы.

— Прости, — вновь заговорила Зоя, — но я никак не могу уединиться.

— Я еду повидаться с подругой в Геную.

— Что с твоей подругой?

— Думаю, что она больна.

— Она умирает?

— He знаю.

— Почему тогда ты медлишь? Почему останавливаешься по дороге? В Генуе есть аэропорт. Ты могла бы полететь на самолете.

— На самолете?

— Или поехать на поезде.

— Ты знаешь… Я об этом как-то не подумала.

— Вот это и странно!

— Мне хочется заехать и повидать Кристину.

— Твою сестру?

— Да. Она живет в таком специальном доме, знаешь, неподалеку от Венель.

— Поэтому ты поехала на машине? Ты хочешь поговорить с Кристиной, потому что она тоже знает твою подругу?

— Да… Она тоже знает мою подругу. Эта подруга… Мне было шестнадцать, представляешь? Эта подруга…

— Как ее зовут?

— Ее зовут… зовут… Кристина.

— Ну надо же!

— А что?

— Кристина. Кристина. И ты всерьез думаешь, что я тебе поверю? Ты думаешь, я тебя не знаю, мамочка?

— Мне было шестнадцать. Мы жили тогда в Эксе, и туда приехала девочка из Генуи. Когда мы с ней познакомились, мне показалось, что я вышла из тюрьмы, что я отбыла срок наказания и могу обо всем забыть: о жаре, о холоде, о самой себе, мне больше ничего не было нужно. Ничего.

— Понимаю.

Телевизор внезапно смолк. И говорить стало еще сложнее оттого, что друг Зои мог слышать наш разговор.

— Ты когда будешь в Венель?

— Завтра.

— Извини, мне пора.

— Зоя…

— Да?

— Я сегодня видела разных людей… Невозможную влюбленную пару…

— Почему невозможную?

— И тот и другой были и несчастны, и счастливы. Ты поняла, что я хочу сказать?

Молчание — и потом тихо-тихо:

— Спокойной ночи, мамочка.

— Целую тебя, доченька.

Я предпочитаю не представлять себе мою дочку в крошечной марсельской квартирке с мужчиной, который не замечает ее горестей, который громко чистит зубы и сплевывает у нее на глазах, потому что не отличает грубости от близости, не отличает мою дочь от первой встречной в магазине или в кафе. Мне бы очень хотелось поехать туда и встретить ее, как встречают ребенка из школы, и сказать: "Идем домой", и еще: "Все, конец, ты никогда больше не вернешься в эту школу…" И скорчить ей рожицу, и пощекотать, и услышать ее смех, и увидеть мелкие острые зубки.

Но ей двадцать три.

Двадцать три года…

Я накинула куртку и вышла.

Город, погруженный в беспросветную тьму, казался не больше стенного шкафа, и меня, пойманную плотной темнотой, время от времени выхватывали из нее фары машин, на миг освещая улицу. Я шагала довольно долго, сожалея, что вышла, злясь, что придется возвращаться в гостиницу, словно эта свинцовая ночь совершала надо мной насилие. Наконец я заметила пеструю яркую вывеску, опаснейший соблазн горожан… Конечно, тот самый "Блю-Бар". Большой белый зал, залитый слишком ярким светом, выглядит бедно, дощатый пол, длинная стойка, старые ремиксы регги в качестве музыки — чувствуются тщетные потуги на Америку и откровенная провинциальность, представители разных поколений смешались в единую массу посетителей без возраста и различий.

Я села немного в стороне, на диванчике, заказала двойной виски, и мне наконец-то стало легче в этом пространстве вне времени, вне контекста, вне красоты. Я снова задумалась о Зое: сколько в ее словах затаенного страдания, боже мой! Почему так устроена жизнь, что с годами мы теряем способность утешать наших детей и с ними мечтать? Почему мы их учим бояться чужих, а не женихов и невест? Эти куда опаснее, они без насилия усаживают детей в машины и увозят из мира матерей. Почему мы учим наших девочек мягкости и приветливости? Зачем я им говорила, что нельзя причинять людям боль, и не научила убегать со всех ног от тех, кто потрясает своей болью как флагом и рано или поздно удушит тебя ею?

Отец семейства, которого я видела сегодня днем на террасе кафе, болтал с приятелями-ровесниками. Им лет по двадцать пять, но все изображают "настоящих мужиков", уверенных в себе, занятых мужскими делами — мотоциклами, игрой и выпивкой, впрочем, не очень-то это им помогает: они, как в детстве, боятся своих отцов и соревнуются, у кого струя мощнее, когда выходят ночью на зады "Блю-Бара".

Тристаном, очевидно, звали приземистого коротышку, которого все слушали, открыв рот и лучась от счастья быть принятыми в круг его друзей. Отец семейства пользовался привилегией хлопать время от времени Тристана по спине, но не был уверен в прочности своего положения и переминался с ноги на ногу, огорчаясь, что может его лишиться, и искал поддержки в глазах других, прекрасно зная, что все от него отвернутся, как только им подадут сигнал.

— Парни! Парни! — орал Тристан. — Обещаю, что как-нибудь и вас туда отведу! О’кей?

Парни радостно загудели, засмеялись, а Тристан махнул официанту и распорядился принести по рюмке каждому.

— Придется тебе исполнить свое обещание, Тристан, — произнес худенький мальчишка с извиняющейся улыбкой.

Никому из окружающих слова его не показались обидными, но Тристан угрожающим тоном заставил мальчишку снова повторить свои слова:

— Что ты сказал, Робер?

— Ну… это… Ты часто говоришь, что отведешь нас туда… и потом…

— Свободен! — прошипел Тристан, и Робер уставился на него недоумевающе. Тогда все остальные, похитрее этого, взяли его за плечи и вывели из круга, не грубо, одними пальчиками. Робер решил, что это шутка, какая-то игра, в которой он готов был поучаствовать и посмеяться, но смех его оборвался враз, когда круг вновь сомкнулся, но уже без него. Тогда он сел неподалеку и, съежившись на своем стуле, стал слушать в немом восхищении, боясь упустить малейший звук.

Мужчина, что сидел на другом конце моего диванчика, наблюдал за этой сценой.

— Я их всех знал, когда они были вот такими, — сказал он и провел рукой чуть ниже стола.

— Я понимаю, каково это видеть, какими становятся мальчишки, — отозвалась я, — я учительница в младших классах и работаю уже… О! Давно работаю.