Бывший муж в квартире напротив - Саяна Горская

кончиков тонких пальцев. До последней родинки, включая ту, что прячется под полусферой шикарной груди. Каждой клеточкой тела она — моя.

Во мне сидят тысячи слов, что копились пять долгих лет. Они ждут выхода. Они хотят быть озвученными.

Я должен сказать, как она прекрасна. И как сильно я люблю её.

Открываю рот, чтобы начать фонтанировать приятностями.

— Ты плохо выглядишь, — вырывается из меня очередная хрень.

Браво, Разумовский! Мастер красного слова!

— А ты как всегда галантен, — сухо усмехается Мари.

— Что с тобой?

— Ничего, — ворчит, плотнее закутываясь в плед.

Прикладываю ладонь к её лбу — горячо. Лава. Кипяток.

— Ты заболела?

— У Лерки в садике эпидемия ветрянки. Карантин. Ты бы тоже шёл отсюда, заразишься.

— Я в детстве переболел. А Лера как?

— Прекрасно. На ушах стоит, — чуть улыбается, и от её улыбки мне привычно сносит голову.

— Так, всё с тобой ясно. Иди-ка ты в постель.

— Какую постель, Демид, ты с ума сошёл? У нас дедлайн, проект нужно закончить!

— Ты горишь, Мари!

— Нет, это сроки мои горят. Я не могу сейчас валяться без дела. Я должна работать.

— И что ты сейчас там поработаешь с квадратной головой? Много толку от тебя будет? Иди. Ложись. Ты пила жаропонижающие?

— Нет, от них в сон клонит. Нельзя спать.

— Почему?

— Лерка дома. Кто присмотрит?

— Я присмотрю.

— Ты? — Округляет глаза. — Вот ещё! Ни за что!

— Мари, ты можешь хоть раз со мной не пререкаться, а сделать так, как я прошу? Температуру нельзя переносить на ногах. Хочешь, чтобы всё затянулось на месяц? И тогда точно хана всем твои грандиозным планам и важным проектам.

Марина выдыхает. Сдаётся. Всплеснув руками, разворачивается в сторону спальни. Уходит, волоча за собой плед.

Иду на кухню.

Лера сидит за кухонным столом. Рисует фломастерами и косится на меня. Сосредоточенно, изучающе. И с подозрением.

— Как ты себя чувствуешь?

— У меня пятнышки, — вытягивает руку.

— Да, беда… Голова не болит?

— Нет, только у мамы болит. Я слышала, как она плакала.

— Плакала?

— Угу, — кивает. — Ты не будешь мою маму обижать?

— Не буду.

— Мама тебя боится. Она мне не говорит. Но боится.

— Откровенно говоря, это я боюсь твою маму.

— Зачем? — Фыркает Лерка и смеётся. — Мама же — девочка! А девочки не бывают страшными! Мама никогда никого не обижает, — говорит она уверенно и тут же возвращается к рисованию, будто разговор исчерпан.

Рассматриваю девчушку, опираясь бедром о столешницу.

И во мне что-то надсадно клокочет.

Моя дочь…

Лоб Маринкин, нет сомнений. Глаза карие, но не совсем Маринины. Мои? Носик — маленькая пуговка, чуть вздёрнутая на кончике. Точно Маринкин. Упрямый подбородок — мой.

Я ищу в ней себя, как будто этим могу наверстать потерянные годы. Вцепиться. Привязать.

С трудом заставляю себя отвернуться. Лезу по шкафам в поисках кружки.

— Лер, а где у вас стаканы?

— Здесь, — тычет пальцем в шкаф над раковиной. — Моя с зайцем. Мамина с котиком. Ты можешь взять зелёную без рисунка. Она скучная. Если хочешь, она будет твоей.

— Хочу, — с трудом сдерживаю улыбку.

Сердце скребётся от нежности, от боли и… Абсурдности момента.

Я за эти годы стал чужим даже самому себе, а этот ребёнок уже присваивает мне личную чашку.

Ставлю чайник.

Моя дочь сидит в двух метрах от меня. И понятия не имеет, кем я ей прихожусь.

— Как тебя зовут? — Вдруг спрашивает Лера.

— Меня? Э… — Так, для «папы» рановато, да? — Демид.

— Демид, а ты умеешь рисовать?

— Ну… Палку, кружок, глаза.

— А дом?

— Дом — да. С окошками и дымом из трубы. Классика. Дома я умею рисовать отменные. Я больше тебе скажу, я даже умею их строить.

— А пони?

— Нет. Пони — это уже высшая лига. Я не дорос.

Лера кивает, будто принимает это как честный ответ. Снова что-то черкает на бумаге.

— У тебя нос такой…

— Какой?

— Ну… Не злой. У одного дяди в магазине был злой нос. Дядя ругался на кассира, и его нос делал так, — Лера пальцами хватает себя за ноздри, растягивая их и возвращая в исходной положение. — А у тебя не злой.

Я моргаю. Усмехаюсь.

— Спасибо. За мой нос никто меня ещё не хвалил.

Чайник выключается. Наливаю воду в стакан, растворяю порошок, размешиваю.

— Лерчик, посиди пару минут, ладно? Я проведаю маму.

Лера, не отрываясь от рисунка, кивает.

Захожу в спальню.

Плотные шторы закрыты, создавая в комнате полумрак.

Марина, сжавшись под плечом в комочек, спит. Щёки пылают, ресницы мелко подрагивают.

— Мари, — присаживаюсь на край постели, осторожно трогаю её за плечо. — Марина, открой на минуту глазки. Я принёс жаропонижающее.

Она размыкает веки, привстаёт.

Подбиваю за её спиной подушки, чтобы было удобнее. Помогаю сделать первый глоток — горячо, но она терпит.

— Гадость редкостная, — морщится.

— Согласен. Но температура — ещё хуже.

Марина делает ещё пару глотков.

— Почему ты плакала? — Озвучиваю вопрос, который меня сейчас беспокоит.

— Когда?

— Лера сказала, что ты плакала.

— Нет. Лера фантазирует. У меня просто слезились глаза. Температура. Светочувствительность. Сам понимаешь.

— А если честно?

Она отводит взгляд в сторону.

— Если честно? — Слабо усмехается. Вбирает в себя воздух, словно готовится к прыжку. — Я просто устала, Демид. Не сегодня. Не от температуры. Вообще. Устала каждой клеточкой своего тела и души. Я только встаю — и уже всем должна. Я должна быть сильной, весёлой, терпеливой, внимательной. Должна работать, заботиться, помнить о прививках, о сроках, о счётах, о запеканке в духовке. Я должна быть мамой, другом, опорой, проект-менеджером, водителем, клоуном, врачом, педагогом и просто… Сильным, ответственным взрослым. А я одна. И если я слягу — всё посыпется. Никто не подхватит. Никто не поддержит. Мне нельзя болеть, нельзя срываться. Нельзя просто посидеть в тишине и признаться себе, что иногда… Иногда мне очень-очень страшно. Что я не железная, как пытаюсь себя убедить. Что мне бы хотелось просто приложить голову к чьему-то плечу и знать — меня поймают и поддержат, если я вдруг не выдержу. Ребёнок — это не работа. Не проект. Его нельзя отложить. Он есть всегда. Плохо тебе или хорошо, есть у тебя силы, или ты пуста до последней капли. Ребёнку всегда нужна мама. Мне нельзя быть слабой. Мне нельзя болеть, нельзя расслабиться. Я должна быть в режиме боевой готовности. Чтобы всё успеть. Чтобы просто быть хорошей мамой для своей дочери.

Смотрю на неё во все глаза.

Такая хрупкая, уставшая. Но в ней столько внутренней силы…

Забываю, как дышать. Ком вины встаёт поперёк горла.

Она не просит о помощи. Но каждый её вдох