В этот раз в следующем году - Элисон Кент

лучшим чувством юмора, чем у бабули. — Она взяла протянутую им чашку кофе. — Я пыталась ранее ей позвонить. Линия все еще оборвана, и здесь нет никакого намека на мобильную связь.

— И многих это устраивает.

Краем глаза она посмотрела на него и отпила кофе.

— И ты не скучаешь по цивилизации?

— У меня есть связь. — Он указал на потолок. — Я доктор. У меня есть спутник.

— Спутниковый телефон? Или только интернет и телевидение? Кажется, это все равно не работает.

Он наблюдал, как разрасталась ее надежда. И ему было противно, разрушить ее.

— Нет телефона. Прости.

Закрыв глаза, она прислонилась спиной к кофейному столику.

— И что говорит тебе спутник об урагане?

За дверью ветер завывал, царапал окна, раздувал пламя в камине. Ни одному из них не требовалась спутниковая связь, чтобы понять, ближайшее время они никуда не выберутся.

— Я отвезу тебя к Доноте на Рождество, Бренна. Я обещаю.

Она повернула голову, и посмотрела ему в глаза, и его взгляд стал отстраненным. Он хотел ее. Она хотела его. Что если время было совсем не подходящим, но у них был только этот момент? Времени было больше, чем то, что ему было дно с мужчиной, которого он потерял.

Наклонившись вперед, он поставил кружку на камин, взял ее кружку и проделал то же самое с ней. Затем навис над ней, заставляя лечь на пол и вытянуться под ним. Ковер был мягким, хотя и не был достаточно толстым, чтобы сгладить жесткость пола.

И когда он накрыл ее, что он сделал очень нежно, перенеся вес на мускулистые руки, его локти оказались по обеим сторонам от нее.

Глава 8

— Ты хочешь этого? — спросил он, глядя ей в глаза. — Ты хочешь меня?

— И то, и другое, — ответила она, ее голос был едва громче шепота, ее тело дрожало, глаза светились и пронзительно смотрели. — Но…

— Шшш. Я знаю, что ты уезжаешь. Я знаю, что нам нельзя увлекаться. — Он также знал, но не сказал ей, что не может быть парой ни с одной женщиной на свете. — Но мы здесь, и у нас есть этот миг, и иногда это все, что у нас есть.

Она освободила руку, зажатую между ними, и прикоснулась к его щеке.

— Я могла бы влюбиться в тебя в мгновение ока. И это, кажется, слишком опасным, чтобы ставить на кон.

Даже если и так… Он закрыл глаза, снова открыл их и пронзительно посмотрел на нее.

— Это все что я могу пообещать. — Затем он увидел, как она сглотнула.

— Я не хочу, чтобы ты разбил мне сердце.

Он не мог пообещать ей этого, только если не уедет. И даже тогда будет слишком поздно. Для него уже было поздно. Что бы ни произошло в это Рождество, он запомнит ее на всю оставшуюся жизнь.

— Как скажешь, милая. Только знай…

И внезапно он не смог произнести это. Не смог сказать, что годами не смеялся, что его хижина никогда не была домом, лишь местом, где можно было повесить пальто и шляпу.

Что последние две ночи ему снились сны о ней — не о крови и песке, не о безумной, бесполезной потере, а о ней.

Он пытался заглушить воспоминания, которые не относились к этому моменту, и понял, что служба была частью того мужчины, которого желала Бренна, как и его детство, годы в скорой помощи, жизни в горах.

Прежде чем он смог подобрать достаточно благоразумные слова, она переместила руку с его щеки на затылок и притянула ближе к себе, припав к его губам.

Этот поцелуй не был похож на остальные. Этот был простой, милый. Чистый. Поцелуй заботы, а не страсти, хотя он и не мог игнорировать возбуждение, которое разгоралось в нем от ее прикосновений, аромата, такого же знакомого, как и его собственное имя.

Ее рука переместилась к его шее, она скользнула языком вдоль его сомкнутых губ, раздвинула ноги, чтобы он уютно разместился между ее бедер. Он так хотел этого, он нуждался в этом; прикосновения были настолько интимно нежными, что он думал, что может сломаться.

И затем ее поцелуй стал жарче, а язык — более настойчивым. Она руками гладила мышцы его спины, по обе стороны от позвоночника. Его эрекция усилилась, и он прижался к ней, проигрывая битву, медленно вступая в игру.

Он запустил пальцы в ее волосы, впился в губы, глубже проникая языком в ее рот и начал покачивать бедрами. Она отвечала на его движения, а ее руки скользили по его спине, затем она обхватила его ногами, чтобы прижаться сильнее.

Бренна настолько все облегчила, но он не был готов все так быстро закончить. У них была впереди вся ночь. Он хотел всю ночь. Диллон хотел ее в своей постели, обнаженную, неистовую. Он хотел зарыться с нею в подушки и одеяла и находиться там, пока не иссякнут силы.

От этих мыслей он застонал, как и от прикосновений рук Бренны к его спине, когда она пыталась вытянуть рубашку из-под ремня, чтобы ощутить его кожу. Камин потрескивал от порывов ветра; он перекатился на бок и потянулся к низу ее свитера.

Он снимал его медленно и наблюдал, как огонь бликами играл на ее коже. Она была теплой и мягкой, прекрасной, идеальной, и он смотрел ей в глаза, целуя живот, и продвигаясь выше, пока губы не добрались до груди.

Она резко вдохнула, и выдохнула со стоном, затем она отстранилась, чтобы сесть. Не отрывая от него глаз, она стянула свитер через голову и расстегнула лифчик. Бретельки соскользнули с плеч, но остановились. Одним пальцем он помог ей освободить грудь.

Она была великолепна, грудь цвета персиков, озаренных огнем, соски были темнее, а губы влажными, где она скользнула по ним языком. Он потянулся к ней, и она подалась вперед, опускаясь к нему на колени, обвивая руками его шею и приглашая его.

Он принял приглашение и наклонился, чтобы припасть к груди ртом. Она всхлипнула, когда он взял сосок в рот, и начала стонать, когда он кружил языком по ее тугому холмику, и ахнула, когда впился зубами.

Затем она выпрямилась, ее пальцы оказались на пуговицах рубашки и начали их расстегивать, а затем стянула рубашку с его плеч. Он притянул ее ближе, удерживая одной рукой за спину, а второй зарылся в волосы, и целовал, пока не потерял контроль над членом.

— Как думаешь, мы можем переместиться в спальню? — спросил он, шепча ей