Холли Габбер - Методика обольщения

— Милый, ну где ты? Я же тебя жду… — Голос Дорис вызвал у Алана мышечную судорогу. — Эй, ты чего молчишь? Что-то случилось?

— Ничего, — выдавил Алан, разглядывая собственное отражение в черном оконном стекле.

— Так ты придешь?

— Приду, — ответил Алан после секундного раздумья и отключил телефон. Пожалуй, он должен был сейчас увидеть ее и принять какое-то решение. Именно сейчас.

Алан вошел в гостиную и остановился, прислонившись к двери. Дорис смотрела на него с неуверенной улыбкой.

— Мне кажется, что-то все-таки случилось. У тебя был такой странный голос по телефону, да и сейчас вид какой-то… нехороший. Ты нормально себя чувствуешь?

Она подошла, чтобы потрогать его лоб, но Алан уклонился от прикосновения.

— Я не болен. Просто много думал о наших отношениях.

Дорис всплеснула руками:

— О нет, только не начинай все сначала! Мы, кажется, уже вчера обо всем договорились. Неужели ты снова будешь попрекать меня этим злосчастным походом в боулинг?

Алан покачал головой:

— Давай я задам тебе один вопрос. Какую роль я играю в твоей жизни? Для чего я тебе: это необходимость, прихоть, удовлетворение больного самолюбия?

Дорис уселась в кресло и положила ногу на ногу. Ее глаза начали темнеть, становясь все более и более зелеными: это был верный признак того, что она злится.

— А давай я тоже задам тебе один вопрос? Ты что, выпил?

— Нет.

— Тебе понравилось меня оскорблять? Вчера ты орал на меня, а сегодня потянуло заняться психоанализом? Ради чего? Алан, твой ум — твой злейший враг. Ты излишне много анализируешь. Сейчас тебе вздумалось анализировать наши отношения. Зачем? Зачем безо всякой причины усложнять то, что является абсолютно нормальным, простым и понятным? И кстати, мое самолюбие не больное, а вот твое меня все больше и больше беспокоит.

— Так… — Алан прошелся по комнате и вновь вернулся на исходную позицию. — Честно говоря, я думал, что ты заговоришь о любви. А оказывается, я тебя «беспокою». Мило. Может, тогда тебе стоит подыскать другой объект — эдакого толстокожего одноклеточного крепыша без нервов, без комплексов, без сантиментов и без извилин, зато с мощной потенцией? Тогда все будет еще проще и понятнее. На мне свет клином не сошелся, а одиночество — действительно штука неприятная.

Сейчас Дорис напоминала уже не кошку, а пуму. Алану даже показалось, что у нее вытянулись ногти.

— А почему, милый, ты думаешь, что каждый раз, когда у тебя портится настроение и ты ни с того ни с сего начинаешь говорить мне гадости, я в ответ должна исполнять на бис арию о своей любви?

— Это совершенно не обязательно. Тем более, если никакой любви нет, а есть только страх остаться одной. Страх, помноженный на вполне естественные в твоем возрасте инстинкты. Вот того рыжего из Бентли ты, наверное, действительно любила. А мне, в общем, претендовать не на что.

Удар оказался прицельно точным. Если до этого момента лицо Дорис пылало, то теперь краска в одну секунду схлынула с ее щек.

— Алан, это жестоко. Я не знаю, кто тебе рассказал про Кевина, но ты-то зачем ведешь себя так… низко!

Услышав ненавистное имя из уст самой Дорис, Длан захлебнулся отчаянием и бессильной злостью.

— Низко?! Добавь еще «подло» и «вероломно»! Ты любишь красивые слова! А какие слова ты находила, чтобы описать прелесть его морковных веснушек? Ты плакала, когда я рассказал про Лили… Как же я растрогался, я же еще, черт возьми, извинялся за древнюю историю, которая уже паутиной заросла! А ты спала с этим улыбчивым чеширским котом всего несколько месяцев назад! Да уж, у тебя короткий реабилитационный период… Молчи! Жалко, я не рассказал еще несколько историй. Я все эти годы знал, что не стоит с женщинами всерьез и надолго связываться, что нечего от вас, чертовых кур, ждать, кроме пакостей. И был прав, прав! Сошлись и разбежались — только так надо! И никаких страданий — пошли они ко всем чертям! — никаких обещаний! И никаких звонков по телефону: «Милая, где ты, чем ты занимаешься? А кто это сопит рядом с тобой?» Стервы… Молчи, говорю! Я двенадцать последних лет так жил. А когда увидел тебя, сначала поплыл, как дурак, а потом поверил, что и ты ко мне… воспылала. Я думал, что смогу быть счастливым с тобой, думал, что нашел наконец мою женщину, только мою! Теперь-то я понимаю: я был нужен тебе исключительно для того, чтобы забыть его, заменить его. Я всего лишь старая линялая ворона, а ты просто мною воспользовалась! Да чем ты лучше Лили? Ты — такая же. Какая к черту любовь. Сплошная физиология! Все твои бурные эмоции обусловлены примитивным переизбытком эстрадиола! Мне ли это не понимать, я десять лет занимаюсь стероидными гормонами, мне деньги платят за знания именно в этой области… Ну и как, я справился, оправдал твои надежды? Согрел твою одинокую постель, чтобы ты не плакала долгими ночами о своем Кевине? Сказал достаточно нежных слов, чтобы ты вновь уверовала в свою привлекательность?

Дорис, не предпринимавшая больше попыток ответить, неожиданно по-детски скривила рот, коротко всхлипнула и разрыдалась так исступленно и неистово, что Алану стало не по себе. Пытаясь заслонить глаза стиснутыми кулачками, она с трудом выговорила:

— Убирайся вон!

— Да, я уйду, уйду…

Алан круто развернулся и направился в прихожую. Ярость еще бурлила в нем, но со дна кипящего котла уже тоненькой ниточкой поднималось чувство ужаса от того, что он сотворил. Хлопнув входной дверью, Алан остановился, провел рукой по лицу — и невидящим взглядом уставился на мокрые, уже такие привычные глазу плиточки, ведущие к калитке. Холодный вечерний воздух остудил голову, и Алан вдруг совершенно ясно осознал, что ему больше нечего делать около этого дома, где обитает маленькая женщина-кошка с желто-зелеными глазами. Неприятная болезненная волна прошла под левой лопаткой, отдалась в плече и ухнула куда-то в желудок.

— Это что, все? — пробормотал он, машинально вытаскивая из кармана перчатки. — Совсем все?

Возможно, стоило вернуться — позвонить, постучать или самому открыть дверь. Но Алан, впавший после вспышки бешенства в тупое оцепенение, был не в состоянии это сделать. Да и что бы он сказал? Прогнали так прогнали… Сопротивляться окутывающей его липкой безысходности было бесполезно. Одно он понимал абсолютно отчетливо: на сей раз его любовь никуда не делась, хотя он и старался растравить ее побольней. А вот для Дорис, как бы она ни относилась к нему раньше, он теперь никто. Сейчас она сидит и горько плачет, а уже завтра почистит перышки и начнет новую жизнь, в которой для него не будет места. И он устроил это сам. И Нет смысла теперь гадать, что было бы, если бы разговор пошел в другую сторону и он произнес какие-нибудь другие слова. Все уже произошло, слишком многое сказано: он потерял ее. Бесповоротно.