Вера Ветковская - Птицы небесные

Катя незаметно подала ему чашку очень хорошего кофе. Остальные получили обычный, растворимый. Напиток Колесников тут же оценил и поднял на нее глаза. Кажется, он остался доволен увиденным. Катя, в белом платочке и фартучке, раскрасневшаяся, деловито расхаживала от плиты к столу с тарелками и чашками.

С каким бы удовольствием она каждый день варила ему кофе и подавала на подносе с хрустящей свежей салфеткой! Но на эту честь претендовали еще шестеро его учениц, каждая по-своему обожавшая шефа. При одной мысли об этом в груди у Кати закипало возмущение. Сейчас она готова была на любую хитрость, лишь бы устранить соперниц.

И все же их отношения как-то незаметно становились дружественнее, теплее, ближе. Но вовсе не на тех путях-дорожках, которые пыталась предугадать и протоптать Катя. Случались неожиданности — приятные и не очень. Бытовые неурядицы помогали им лучше узнать друг друга. Порой однокурсники, с которыми за два года сложились дружеские отношения, на практике почему-то становились невыносимыми.

Неожиданно вышла из строя газовая плита. Многие москвичи понятия не имели о существовании газовых баллонов. А поменять баллон было непростым делом, требующим умения и времени.

Зато в интернате при школе сохранилась настоящая русская печь. Обрадовались ей как спасительнице. Но уже в первый день тихая школа наполнилась стонами. Дежурные не могли растопить печь, перемазались в саже, обожгли пальцы о задвижку.

Зоя Анашкина восприняла это событие как жизненную катастрофу. В таких условиях существовать невозможно, заявила она. Зоя не могла представить, как дети живут в этом интернате зимой, без горячей воды, канализации. Зое мучительно захотелось домой, на родной Каретный. Она придумала убедительный предлог, чтобы уехать завтра же. Но тут вернулась из реставрационных мастерских Катя, усталая и голодная. Дежурные понуро сидели у погасшей печи и виноватыми взглядами встретили Катю.

— Зоенька! — весело утешала она дежурную. — Это не проблемы, а всего лишь мелкие неудобства.

Несколько сухих щепок, старая газета — и огонь забушевал. Зашипели сковородки, зашумел чайник. Зоя передумала уезжать.

— Но мы ведь делали то же самое! — продолжала недоумевать Зоя. — Это какое-то волшебство. Катя только спичку поднесла — и пламя вспыхнуло, как от бензина.

Эту историю укрощения упрямой печки она повторила и Сергею Петровичу.

— Я нисколько не удивлен, — сказал Колесников. — Даже уверен: поручи мы Кате переговоры с директором Горгаза — нам бы еще вчера привезли баллон. Но утешьтесь, Зоя и будущие дежурные, — баллон обещали привезти завтра на рассвете.

Это значит, дня через три-четыре, подумала про себя Катя. Ей удивительно польстили слова Колесникова и то, как дружно согласились с ним ее однокурсники.

Да, Катерина удивительно хозяйственная и деловая! — таково было общее мнение.

— Еще красивая и умная, — льстиво добавил Филька, Федя Родионов.

Баллон не привезли ни через три дня, ни через пять.

Утром дежурные кричали:

— Катя, умоляем, подуй на нее, окаянную!

— Не надо на нее дуть, просто не забывайте открывать поддувало! — смеялась Катя.

Как-то вечером допоздна сидели на скамейках в школьном дворе. Сначала отчитались о проделанной за эти дни работе. И каждому Колесников дал наставления и советы. Потом просто разговаривали.

— В таком доме прошло твое детство, Катюша? — Зоя любовалась просторным деревянным домом через дорогу.

— Да, с резными наличниками, палисадником, огородом, , — подтвердила Катя и с удивлением уловила в своем голосе ностальгические нотки.

— Мне всегда жизнь в этих домиках казалась такой тихой и уютной, — мечтательно произнесла Зоя. — Но, Катюша, а как вы мылись? Ведь в таких домах нет даже водопровода, не говоря уже о душе.

Грохнул такой дружный смех, что Зоя поморщилась и заткнула пальчиками уши.

— Я рос в тесной казенной квартире и мечтал о таком доме — просторном, с печкой, садом, — сказал Колесников. — Какая здесь тишина и нега, даже днем. Вот в таких условиях должны жить и работать люди, а не в грохоте и дыме выхлопных газов.

Воцарилось задумчивое молчание. Все как будто слушали тишину и соглашались с шефом, что жить на такой полудеревенской улочке в деревянном домике замечательно. Какой он, оказывается, неисправимый романтик. Любознательный журналист, много ездит по стране, наблюдает, описывает жизнь, но сам, как видно, никогда не жил в таких условиях.

— Это все мечтания, — вдруг заговорила Катя, сама не понимая, зачем она это делает. — На самом деле жизнь в провинции будничная, однообразная, очень тяжелая. Тишиной и негой можно наслаждаться три дня, потом от них с ума сойдешь. Но главное — работа. В районке честный и талантливый человек просто не уживется и будет писать о детских утренниках в школе. Попробуй он заикнуться о местных безобразиях, произволе начальников — его сожрут с потрохами и выгонят с работы. У нас в провинции царит настоящее рабство — феодальное, допотопное.

— Это правда, — согласился Колесников. — Но и в Москве нет свободы печати. Вы сами, Катя, в этом убедились прошлой зимой. Даже я не сумел пробить ваш материал.

Разве можно сравнивать столицу с нашей глубинкой? — упорно возражала Катя. — Рабство и изматывающий труд. Чтобы прокормиться, у нас нужно держать хозяйство и огород, потому что в магазинах нет ничего, кроме сахара и килек. За хлебом, молоком километровые очереди с утра…

Катя в сердцах выговорилась и ужаснулась. Вокруг нее неодобрительно молчали. Все обожали шефа, и никто не посмел бы не то что возражать ему, но и просто не соглашаться. Что на нее вдруг нашло, ругала она себя. Целый год выстраивала свои отношения с Колесниковым. Ей казалось, она сумела немного приблизиться к нему. И вот все рухнуло из-за ее несдержанности и дурного языка.

— Мне нравится ваша горячность, Катя, — вдруг заговорил Колесников. — Рабство — может быть, слишком сильно сказано. Но определенная несвобода, давление условностей, начальства — они есть повсюду. Одни покоряются, приспосабливаются. Другие не теряют способности к сопротивлению всю жизнь. У меня много друзей-журналистов из глубинки, умных, талантливых. Они ухитряются говорить правду, спасать людей от произвола, разоблачать махинации местных воротил. Жить им нелегко. Я уважаю их за то, что в любых условиях они делают свое дело и сохраняют человеческое достоинство. Свобода и несвобода — это особая тема. Мы еще об этом поговорим.

Поначалу отношения с Филей не складывались. Он должен был снимать монастырь строго по ее сценарию и указаниям, но то и дело впадал в самодеятельность и импровизировал.