Вера Ветковская - Птицы небесные

Музыка вначале воспринималась как фон, шум прибоя, приятный для слуха и не мешающий заниматься делами. Но уже на другой день Катя поймала себя на том, что уронила книгу на грудь и унеслась мыслями очень далеко. Она увидела реку, на которой ей посчастливилось вырасти, — не маленькую и уютную среднерусскую речушку, а величавую Западную Двину. Ветер трепал прибрежные ивы и кустарники. В воде тоже плыли облака и даже отражались баньки, стоявшие на берегу. Та подводная жизнь всегда манила Катю.

Вот что пригрезилось ей под музыку Рахманинова. Эта музыка удивительно сливалась с природой. Вовсе и не нужно ее понимать, как пугают профессионалы, решила Катя, достаточно любить. И еще… Такую глупость она не сказала бы и Наташке. Вот она опускает иглу на диск, и первые же звуки вызывают воспоминания о Сергее Колесникове. Он похож на эту музыку, недаром он ее любит.

— У Катерины начался рейд на классическую музыку, — шутили ее соседки по комнате. — Она занимается под музыку, ест под музыку и даже спит.

«Программа, конечно, для среднего студента, а я за два-три года прочту все серьезные книги, — грозилась кому-то Катя, скорее всего, своему невежеству. — И Шестова, и Розанова, и Сергея Булгакова — всех одолею и как-нибудь к случаю поражу Колесникова своим интеллектом и начитанностью».

Весной из Ленинграда приехал полуподпольный кинорежиссер Веригин. Москалев, когда-то снявшийся у него в эпизоде, пригласил его к себе на занятия.

Для студентов подобные посещения были не в новость. Кинорежиссеры, в поисках типажей, время от времени наведывались на курс. Студенты показывали этюды и лезли из кожи вон, чтобы понравиться, хотя Москалев твердо заявил, что раньше четвертого курса никого ни на какие съемки не отпустит.

Про Веригина в Москве ходили легенды. Знающие толк в киноискусстве люди утверждали, что он гений, такой же, как Тарковский, хотя работает в столь необычной манере, что «народу» его не понять никогда. Он снимал короткометражные бессюжетные ленты, в которых актеры почти не разговаривали, в основном они были озвучены классической музыкой. Ленты эти после просмотра в Доме кино клали на полку, где им суждено было пылиться до второго пришествия, и тем не менее актеры мечтали сняться у Веригина. Это была марка. Поговаривали, что Веригина вот-вот выдворят из Союза за такие-то и такие-то мотивы, проскальзывавшие в его картинах, и поэтому многие известные театральные люди столицы относились к нему с осторожностью. Многие, но не Москалев, всеобщий любимец. Он-то мог позволить себе водить знакомство с кем угодно.

Москалев дал тему: получение письма с трагическим известием.

Студенты и студентки добросовестно рвали на себе волосы, прежде чем распечатать письмо, прижимали его к груди, вскрикивали, рыдали, бились головой о стену…

Полуотвернувшись, чуть скосив глаза, Веригин наблюдал за всем этим с видимой скукой.

Он немного оживился, когда Галя Судейкина, прозванная Галей-черненькой, которую ожидало амплуа трагической актрисы, прочитав письмо, прямая как стрела, грохнулась затылком на сцену.

— Техника… — пробормотал Веригин. — Тогда могла только Алиса Коонен в «Оптимистической». Она там не разбила себе голову? — чуть привстал он.

— Это не техника, — обиженно отозвался Москалев. — Такой номер техникой не возьмешь. Это от внутреннего состояния…

Наташе очень хотелось понравиться Веригину. Она тоже была наслышана о нем. И если б ей было дано выбирать, она бы предпочла сниматься у него, а не у какого-то известного режиссера, выпускающего кассовые фильмы.

Но, выйдя на сцену, она забыла о Веригине… Наташа «вскрыла письмо». Все это делалось «на память физического действия», то есть никакого письма на самом деле у нее в руках не было.

…Наташа вскрыла письмо, и вот Москалев заметил, что Веригин переменил позу… Москалев знал Наташу и верил, что так оно и будет. Наташу мог не заметить какой-то другой киношник, но не Веригин.

И Москалев успокоенно отвернулся и тоже принялся смотреть на Наташу.

…Глаза ее пробегали невидимые строки и тускнели. Из них уходила жизнь. Лицо ее — это было заметно в свете софитов — бледнело.

Отложив письмо, она не вскрикнула, не закрыла лицо руками, не упала в обморок, а взяла «из стоящего в углу комнаты ведра мокрую тряпку», тщательно, так, что побелели суставы пальцев, выжала ее и принялась мыть полы. В ее монотонных движениях чувствовалась какая-то ярость.

Москалев опять покосился на Веригина и увидел на его физиономии то же выражение, которое, он знал, бывает у него самого, когда он сильно захвачен чьей-то работой на сцене.

Он был весь в напряжении.

В зале стояла мертвая тишина.

Было ощущение, что на сцене, нет, в комнате неизвестной женщины происходит ее безмолвное сражение с каким-то огромным, изо всех щелей сочащимся ужасом. Наташа скоблила и мыла пол, обходя стол, на котором «белело письмо», все время оказываясь к нему спиной.

Москалев хлопнул в ладоши. Этюд был закончен.

— Подойди, пожалуйста, ближе, — прозвучал голос Веригина.

Наташа, будто проснувшись, подошла и встала на краю авансцены.

— Как тебя зовут?

Наташа перевела взгляд на Москалева.

— Это я их запугал, — объяснил Москалев, — артистов своих… Не велел им разговаривать с киношными режиссерами.

— Так как твое имя? — терпеливо повторил Веригин.

— Наташа.

— Будешь у меня сниматься?

Наташа снова бросила взгляд на Москалева.

— Не сейчас, позже… Сейчас мне средства не выдают, — продолжал Веригин, обращаясь уже к Москалеву. И снова обернулся к Наташе: — Ну так как, будешь?

— Будет, — угрюмо ответил за Наташу Москалев.

Глава 6

Бред первых поцелуев, горячих ласк подхватил Наташу, как река с бешеным течением. Долгое время их отношения были церемонно-целомудренными, «духовными», на чем особенно настаивал Виктор.

Ведь слишком многое им надо было выговорить друг другу, перейти ту долину небытия, когда они еще не были знакомы и не подозревали о существовании друг друга. Полгода во время нечастых встреч они без умолку разговаривали — обсуждали любимые книги, строили планы на будущее, рассказывали каждый о своем детстве, иногда просто умолкали и погружались в какую-то тихую, созерцательную радость. Осторожно обнимались, гладили друг другу волосы, Виктор любил расплетать косу и любоваться Наташей с распущенными волосами.

Но однажды на даче их как будто ураганным ветром кинуло друг к другу, и с той поры Наташа все время чувствовала себя полупьяной от счастья.

Это был период сплошного наваждения.

Она с сонным лицом сидела на занятиях по истории театра и слушала, как преподаватель, крашеный старик, темпераментно, повествует об Ибсене, но душа и тело ее находились в другом измерении.