Марианн Кейс - Каникулы Рейчел

Может быть, я бы и до сих пор там стояла, если бы не появилась энергичная испаноговорящая женщина со шваброй и не предложила мне убираться и не портить настроение всему кварталу.

Я надеялась, что после этой небольшой прогулки тоска по Люку меня на какое-то время отпустит. Это было просто необходимо, потому что в таком состоянии у меня не хватило бы смелости встретиться с ним.

Я постаралась сосредоточиться на налаживании своей жизни (вернее, того, что от нее осталось). Первым делом надо было найти работу. В Нью-Йорке это было несложно. Если, конечно, ты не возражаешь против нищенской зарплаты. Итак, семья итальянцев содержит маленькую гостиницу. И все очень славно, кроме денег, разумеется. Оглядываясь назад, я не могла понять, и как это я раньше могла работать в таком ужасном месте, как мотель «Барбадос»!

Потом я позвонила Бриджит. Конечно, я немного нервничала, но все же очень хотела с ней повидаться. По иронии судьбы, она как раз улетела домой, в Ирландию, в отпуск. Следующие несколько недель представляли собой обычную рутину. И довольно скучную. Работа, собрания, вот и все. Девушки в общежитии были, в основном, из сельской местности, из южных штатов – мировой столицы инцеста. Они откликались на составные имена вроде Джимми-Джин, Бобби-Джейн, Билли-Джилл. Мне очень хотелось с ними подружиться, но они вели себя настороженно со всеми, кроме друг друга. Дружелюбна со мной была только Ванда – вечно жующая жвачку техасска почти двухметрового роста, у которой были явные трудности в общении с остальными. И еще – плотная, коротко стриженая женщина с усиками, по имени Брэд. Вот она особенно хотела подружиться со мной, и я прекрасно понимала, почему.

Это было странное время. Оказалось, что одиночество и оторванность от всех – не так уж неприятны. Разве что время от времени я особенно остро ощущала, что я снова в Нью-Йорке. Иногда ностальгия по прошлому просто убивала. А еще я то и дело ужасалась, думая о своей прежней жизни. Вспоминая, как легко и бездумно шла домой к совершенно незнакомым людям, я испытывала панический страх за себя, прежнюю. Меня столько раз могли изнасиловать или даже убить. Я вспомнила, как мне казалось, что весь город – против меня. Возвращение на прежние места открыло шлюзы новой порции воспоминаний. Тоска по Люку все не утихала. Даже наоборот. Я стала видеть его во сне. Изматывающие сновидения: моя жизнь еще не погибла, он все еще любит меня… Разумеется, кошмаром был не сон, а пробуждение.

Я знала, что должна увидеть его. По крайней мере, попытаться. Но я боялась этого: он ведь мог встречаться с кем-нибудь другим, а этого я бы не перенесла. Я пыталась утешать себя: может быть, у него нет сейчас девушки. А, собственно, почему нет? Даже у меня было нечто отдаленно похожее на секс за это время, а ведь мне было прописано воздержание.

Дни проходили в полусне. Надо мной, как дамоклов меч, висела необходимость встретиться с Люком. И, как это свойственно мне, я все время откладывала встречу. Трудно отделаться от старых привычек. Можно было бы оправдывать промедление тем, что у меня нет его номера телефона. Но он у меня был! Я его наизусть помнила. Даже два номера – рабочий и домашний. Если, конечно, допустить, что он по-прежнему живет и работает там же, где и полтора года назад. А это вовсе не обязательно – в Нью-Йорке часто меняют работу и квартиру.

Однажды вечером, проведя в Нью-Йорке уже недель пять, я лежала на кровати и читала. И вдруг… решилась позвонить. Мне внезапно показалось, что это элементарно – подумаешь, большое дело! Быстро-быстро, пока не прошел порыв, и пока я не отговорила себя сама, с кошельком в руке я помчалась в холл общежития, едва не сбив по пути нескольких человек.

Звонить оттуда было, конечно, неудобно: все эти Бобби-Энн и Полли-Сью выстроились в очередь за мной, вероятно, чтобы побеседовать со своими любимыми, оставленными дома. Но сейчас мне было все равно. Я бесстрашно набрала номер Люка, и только когда раздались первые длинные гудки, в панике сообразила, что совершенно не знаю, что сказать. Может быть, так: «Люк, приготовься к неожиданности», или так: «Люк, угадай, кто это!», или так: «Люк, не знаю, помнишь ли ты меня…»? Или, может быть, так: «Люк, пожалуйста, не вешай тру…»?

Я так тряслась, что просто не поверила своему счастью, когда услышала этот его проклятый автоответчик («Жить молитвой» – «Бон Джови»). Я так мучалась, а его… просто не оказалось дома. Испытав одновременно горькое разочарование и огромное облегчение, я повесила трубку. Что ж, по крайней мере, теперь я точно знала, что он живет по тому же адресу. Но после такого испытания я почувствовала себя настолько измотанной, что решила лучше сначала написать ему. По крайней мере, трубку не повесит.

После примерно ста семидесяти восьми безуспешных попыток я, наконец, написала письмо, в котором в нужных пропорциях содержались самоуничижение и дружеское расположение, без всяких претензий на что-то большее. В большинстве черновиков, которые отправились в мусорную корзину, меня бросало в крайности: то «я не достойна целовать подошвы твоих ботинок», то довольно холодные извинения, судя по которым можно было бы подумать, что не так уж сильно я и сожалею. Я безжалостно комкала черновики и отправляла их в корзину.

А последние слова! «Искренне твоя» или «Всегда твоя»? А может, «Спасибо, что прочитал»? Или «С наилучшими пожеланиями»? «Самые теплые пожелания»? А может, «С любовью» или «С самыми нежными чувствами?», или просто «Люблю»? А то еще можно: «О сексе не может быть и речи». Какие слова лучше всего выразят то, что я хотела бы сказать ему? Ведь я и сама толком не понимала, что хочу ему сказать.

«Дорогой Люк», – было написано в письме, которое я, в конце концов, все-таки опустила в почтовый ящик, – «Может быть, ты удивишься, получив от меня письмо. Я ненадолго приехала в Нью-Йорк, и была бы тебе признательна, если бы ты согласился уделить мне немного времени. Я очень хорошо понимаю, как ужасно вела себя по отношению к тебе, когда мы были вместе, и мне бы хотелось лично извиниться перед тобой. Меня можно найти по указанному адресу. Если ты не захочешь иметь со мной ничего общего, я вполне пойму тебя. С дружескими чувствами, Рейчел (Уолш)».

Мне показалось, что тон письма – извиняющийся, но без глупости и пошлости; дружественный, но без навязчивости. Я очень гордилась этим письмом до того самого момента, как опустила его в почтовый ящик. Тогда я вдруг поняла, что это самое ужасное и нелепое письмо из всех, какие когда-либо были написаны и отправлены. Мне потребовалось сделать над собой огромное усилие, чтобы не остаться дежурить у почтового ящика в надежде перехватить свое нелепое послание, когда будут вынимать почту.