Джин Флей - Чудачка, стоящая внимания

Его смех возмутил меня и вернул способность думать, слышать, говорить и двигаться. Я хотела что-то сказать, и уже брови сошлись в одну линию, но он нагнулся и закрыл мой рот своим, и так повторялось всякий раз, как только я хотела излить на него поднявшуюся во мне волну гнева. Наконец он закрыл мой рот рукой и сказал:

– Лиз, будьте умницей, не ругайтесь, уже ничему не поможешь. Я люблю вас, вы не знаете, как вы прекрасны, ваше тело создано для любви. Я научу вас этому, и вы узнаете наслаждение, я завтра женюсь на вас.

Это было последней каплей, я больно укусила его руку, вскочила и, задыхаясь от ярости, сказала:

– Энтони Камерон, вы грязная свинья и самоуверенный негодяй, вам удалось удовлетворить свои гнусные желания, но никогда вам не удастся заставить меня выйти за вас замуж, я скорее стану женой последнего бродяги с улицы, и никогда еще раз вы меня не затащите в постель. Надеюсь, никогда я не увижу вашу отвратительную личность, меня воротит от нее.

Лицо Энтони застыло, и затем на нем проступило циничное насмешливое выражение, он издевательски расхохотался и сказал:

– Лиз, я сказал вам неправду, я наврал из гуманных соображений, но вижу, что вы можете обойтись и без этого, у вас достаточно злости. Я не люблю вас и не собираюсь жениться на вас, бесспорно вы хороши, но этого недостаточно, чтобы потерять свободу и терпеть ваш сварливый нрав старой девы, и потом я получил, что хотел, и теперь вы не представляете для меня никакой ценности, да и как любовница вы пока не многого стоите, пройдет уйма времени, прежде чем вы научитесь разным премудростям, а я не люблю ждать, в мире полно хорошеньких умелых женщин, почитающих за счастье доставить мне и себе удовольствие.

Я нагнулась и запустила в него свою туфлю, но не попала, а только рассмешила его. Это уж я не могла вынести и побелевшими от бешенства губами прошипела:

– Чтоб вы сдохли, – и выскочила из комнаты, я не могла больше видеть его наглую ухмылку, его бесстыдное голое тело, которое он нарочно выставлял напоказ, впрочем, и я стояла голая перед ним, но я-то не владела собой, а он вполне отдавал отчет в своих действиях.

Через пять минут дверь хлопнула. Я плакала, как никогда в жизни, вообще-то плачу я очень редко, но сейчас я превзошла даже шестилетнюю Лиз, которую отлупил веснушчатый апачи за шпионаж в пользу презренных бледнолицых. Потом уснула. Спала долго, когда проснулась, все вспомнила, меня затопил стыд, но ярости уже не было, я с беспокойством подумала, не вернулся ли Рэй, прислушалась, но было тихо. Я посмотрела в зеркало: удивительно, но не скажешь, что со мной случились всякие такие вещи, хотя бы круги под глазами появились или там лицо осунулось. Ничего абсолютно, наоборот: глаза невинно блестят, цвет лица не ухудшился, одни губы немного припухли – в общем, безобразие, верь после этого романам и фильмам. Но, с другой стороны, это неплохо. Рэй ни о чем не догадается, надо еще убраться там.

Я нерешительно вошла в спальню. Да! Беспорядок на этой кровати не оставлял никаких сомнений в том, чем здесь занимались. Я покраснела и принялась за дело и не сразу заметила клочок бумаги на зеркале, но когда увидела, меня чуть не разорвало от бессильной ярости. Там было написано: «Дорогая Лиз, когда ваша злость пройдет, позвоните мне. Я, может быть, соглашусь, если под рукой не окажется более опытной девицы, продолжить ваше обучение на новом поприще». Я разорвала это гнусное послание на тысячу маленьких клочков и хотела изничтожить заодно и его букет, но рука не поднялась. Художник, засевший во мне, не дал совсем разыграться пещерным инстинктам.

Когда вернулся Рэй, ничего в доме и во мне не напоминало о случившейся драме. В мастерской я пробовала перенести на холст краски, свежесть и аромат букета Энтони. Конечно, может, это и преувеличение, но когда я смотрю на цветы, сотворенные рукой мастера, мне кажется, что я ощущаю их аромат.

ГЛАВА 10. ШАНТАЖ

Я припарковала свою машину возле шикарного роллс-ройса с одной гориллой внутри и другой снаружи и подумала: «Ба, какая шишка к нам пожаловала!»

У двери нос к носу я почти столкнулась с выходящим из школы мистером Гордоном и чуть было не вскрикнула от неожиданности, но бог миловал. Скользнув своим холодным взглядом по моему оторопевшему, но закамуфлированному очками лицу, он прошел мимо. Я юркнула в освободившийся проем и, перескакивая через две ступени, помчалась к Гарри. Влетев к нему в кабинет, я выпалила:

– Что ему здесь надо было?

Гарри поморгал, сунул в рот сигарету и сказал, не глядя на меня:

– Он разыскивает тебя.

– Зачем?

Гарри пожал плечами и добавил:

– Он несет что-то несусветное, но мне кажется, просто влюблен, как Ромео в Джульетту. Я тебе не хотел говорить, но после того вечера мне телефон оборвали, пытаясь выяснить твои координаты. Я кое-как отбился, но не от этого. Он учинил настоящий розыск, сначала узнал, что никакая Мюриэл Фицджеральд не покидала пределы страны, о чем сообщил мне, но я поклялся успеваемостью наших ребятишек, что ты все же улетела в Париж, что я тебя не очень хорошо знаю и, может быть, твое имя и не Мюриэл Фицджеральд, но ты точно художница и живешь в Париже. Это дало мне передышку, а сейчас он заявил, что перевернул весь славный город, но тебя не нашел. Я посочувствовал ему, но был стоек, несмотря на баснословные посулы за информацию о тебе, так что, Лиз, с тебя причитается, я мог бы стать богатым человеком и уйти на покой.

– Только этого мне не хватало. Я сейчас столкнулась с ним в дверях.

– И он?

– Нет, не узнал, я же в очках. Боже мой! Чувствовала я, что мне не надо было тащиться на тот злосчастный вечер. Не пошла бы, не было ни вазы, ни Энтони, ни этого пирата.

– Что Энтони?

– Ничего, – отмахнулась я.

– Лиз, не расстраивайся, я тебя не выдам, ничего он не узнает.

Но он недооценил Стива Гордона, а я была слишком легкомысленна.

Как-то в газете я прочитала, что в городской галерее состоится показ шедевров мировой живописи из собрания мистера С. Гордона. И на следующий день я отправилась туда вместе с Рэем. Как же упустить такую возможность! На выставке яблоку негде было упасть от жаждущих приобщиться к искусству. Я опять получила огромное удовольствие.

Очень скоро после этого в дверь позвонили, и на пороге я увидела мистера Гордона собственной персоной и тоже с цветами. Пока я хлопала глазами, он сказал:

– Лиз, я наконец нашел вас, нам надо поговорить, разрешите мне войти.

Я подозрительно посмотрела на его взволнованное лицо, надо сказать, оно не было ни красивым, ни безобразным, это было лицо незаурядного человека, который в данную минуту хотел понравиться. На всякий случай я выдвинула ультиматум: