Дурная - Инга Максимовская

накинулся на ризотто, как голодный волчонок, – ешь пока роллы. Полей соевым соусом. Эту байду зеленую не бери, черт ее знает как японский хрен на ушастых пацанов действует.

– Эта тетька… Красивая, но злая, – пробубнил ребенок, набив рот так. Что я стал опасаться, как бы он не подавился. – Ты ее любишь?

– Не твоего ума дело. Нос свой длинный не суй, куда не следует.

– Слушай. Нам такая не нужна, – нахаленок развалился на стуле и уставился на меня осоловевшим взглядом.

– Ты не обожрись смотри с непривычки, советчик, – рявкнул я. Будут мне еще в моем доме всякие сопляки указывать, что мне хорошо, а что нет. – Поел, чеши спать. И ничего не трогай, прошу.

– Да больно надо хлам твой трогать, – вредно скривило губки мелкое исчадье и пошатываясь пошло исполнять мой приказ, не очень шустро, нужно отметить. Через минуту я услышал грохот и тихий издевательский смех из комнаты, где скрылась моя проблема, с которой я развяжусь в самое ближайшее время раз и навсегда.

Я с трудом усидел на месте. Вспомнил слова Катьки и схватился за телефон, чтобы хоть чем-то отвлечься. Надо найти овцу, которая согласится выйти за меня замуж, если анализ подтвердит мое родство. Да таких миллион, первая же и согласится. Дура Катька просто не справилась с ядом своим. Овца, блин.

Утро встретило меня замечательным откровением. Я уставился на список тех кого обзвонил за ночь. Ответы дур зачем-то записывал, мазохистски и подробно. Как итог: десять гребаных овец просто сбросили мой звонок, без объяснений и выяснений моей принадлежности. Пятеро обозвали утырком, придурком, козлом, скотом и сказали, что не присели бы со мной на одном гектаре справить нужду. Еще трое послали в пеший тур с эротическим уклоном, весьма непрозрачно намекнув, что я должен сделать там сам с собою и в какой позе. Еще шестеро на мое предложение просто захохотали в голос, словно ведьмы, которых жарил на костре миляга палач. И только одна, видимо спросонья, сказала, что ей меня жалко, посоветовала обратиться к наркологу и навсегда забыть номер ее телефона.

Вот уж не думал, что я бужу в бабах настолько потаенные глубины тьмы.

– Ну чего там у тебя? – заспанный детский голос, прозвучал зловеще. Я почувствовал себя персонажем фильма ужасов, ну того, про детишек демонов, способных истыкать ножом любого несчастного, встреченного ими на пути.

– Голова болит, – поморщился я, рассматривая застиранное бельишко, натянутое на костлявое тело ребенка. – На погоду наверняка.

– Или не на погоду, – сморщил нос Лешка, с отвращением покосившись на ополовиненную бутылку пятидесятилетнего «Наполеона». – Ты если калдырить вздумал, нам не по пути.

– Это дед твой калдырит сивухой. А я…

– А ты зайка-лапочка, потому тебя все тетеньки отфутболили, которым ты названивал, – вредно фыркнул нахаленок.

– Подслушивал, значит?

– Случайно, ты так матерился, наверное в аду слышно было, – вздохнул лопоухий, и я только теперь заметил, что он выглядит странно. Уши стали похожи на алые паруса, зато физиономия наоборот казалась слишком бледной. Глазенки ребенка как – то лихорадочно поблескивали на скривившейся страдальчески мордашке. – У меня живот болел всю ночь. И тошнит, – успел выдохнуть малой и тут же согнулся пополам. Леху вывернуло прямо на мои любимые домашние лорферы. Черт, теперь придется выкидывать обувь.

– Эй, ты чего это? Нам через два часа нужно быть у Горго…, то есть у Ольги Константиновны.

– Мне нельзя рис, оказывается, – булькнула ушастая проблема, – и морепродукты. Дед говорил, а я думал он просто врет, чтобы не покупать. У меня аллергия. Не врал, похоже.

– Ты какого фига молчал вчера? Там же все как раз и было, что тебе нельзя. Твою ж мать, делать то чего? – умирая от лютого страха, я схватил ребенка на руки и заметался по квартире, с ужасом глядя, как он опухает прямо у меня на глазах. Скинул испорченную обувь, схватил с кресла плед, кое-как завернул ребенка и прямо босиком ломанулся к лифту, на ходу зацепив первые попавшиеся ключи от машины. Лешка захрипел, а мне показалось, что я сейчас отдуплюсь от лютого, сверхъестественного страха.

– Здравствуйте, Макар Федорыч, – бросилась мне наперерез чертова консьержка, только сейчас ее не хватало. Я на полной скорости пронесся мимо досужей до всего бабки, едва не сшибив ее с ног.

Не помню, как до больницы добрался. Судя по тому, что приволок на хвосте к зданию «Первой городской» два экипажа полиции, я не ехал, а низко летел.

– Эй, чокнутый, – грозный окрик сотрудника внутренних органов меня не остановил. Да и выглядел я видимо невменько: босой, взъерошенный в одних пижамных штанах, глаза безумные.

– Отойди, – прорычал я, – только попробуй меня остановить.

– Мне же не будут укол делать? – простонал в моих руках Лешка, сейчас больше похожий на чебурашку, – я не дамся.

– Будут, и дашься. Ты ж не хочешь к маме своей отправиться? – мой рев напугал молоденькую медсестричку, выскочившую со своего поста мне наперерез. В кармане затрезвонил мобильник, требовательно и настойчиво.

– А ты за меня переживаешь, – слабо хмыкнуло мое наказание за все свершенные мной грехи. – И маму не трожь. А то я тебя…

– Хрен тебе. Я просто нормальный человек. Не могу бросить живое существо в опасности.

– Врешь. Ты боишься за меня. Только знаешь, я все равно скажу Горгоне, что не хочу жить с тобой.

– Почему? – я вцепился в Леху, которого тянул у меня из рук невесть откуда появившийся мужик в белом халате. Успел заметить полицейских, спешащих ему на помощь.

– Потому что ты мачеху мне ищешь которая будет злая и меня будет ненавидеть, а я ж не Золушок, – всхлипнул ребенок, и я снова почувствовал укол в сердце. Господи, ему до одури страшно. – Найди ту, ну Дурную, ну что меня привела, тогда поговорим. Или она, или иди в пень. Отец из тебя, как из говна пуля. Теперь еще и уколы будут делать, потому что кое-кто не знает, чем кормить ребенков, – ухмыльнулся противный мелкий манипулятор, и я вдруг понял, что ему не так уж плохо, как я думал. Пацан просто заставил меня поверить в то, что он при смерти. А я повелся, как последний лошара.

– Легко сказать – найди. Где я должен искать