Марианн Кейс - Каникулы Рейчел

У меня в памяти всплыло предупреждение Джозефины. В голове что-то щелкнуло, и я внезапно поняла, что она имела в виду, говоря, что между мною и моей матерью осталась некая напряженность. Тогда я кивала и соглашалась с ней, но все ее советы вылетели у меня из головы, когда эта самая напряженность дала себя знать. Я не выдержала первых же трудностей. Надо бы учесть на будущее.

– Когда она снова начнет на тебя наезжать, просто не обращай на нее внимания, – ободрила меня сияющая Хелен, словно прочитав мои мысли. – Ну и что из того, что она тебя ни в грош не ставит? Главное, чтобы ты сама в себя верила!

– Да к тому же, она вовсе не так уж плохо о нас думает, – вставила Анна.

– О тебе – может быть, – сказала ей Хелен.

Я почувствовала, как черная густая туча унижения, которая окутывала меня, рассеивается. Какое сказочное облегчение – обнаружить, что мои сестры подвергаются со стороны мамы точно таким же нападкам, как я! Что единственная разница между нами в том, как мы сами к этому относимся. Они рассматривали это, как забавные перепалки, а я принимала близко к сердцу. С этим пора кончать.

– Ну, тебе полегчало? – мягко спросила Анна. – Мама взбесилась только потому, что очень испугалась, когда ты не вернулась вечером домой. Она всю ночь билась в истерике, представляя себе, как вы с этим Крисом жрете наркотики. Когда люди нервничают, они иногда говорят даже то, чего на самом деле не думают. – Анна, слегка стесняясь добавила, – честно говоря, я и сама волновалась.

– А ты-то сама – такая белая и пушистая, верно, Анна? – Хелен зевнула и потянулась. – Сколько времени прошло с тех пор, как ты сама завязала?

– Не твое дело! – сварливо ответила Анна. Между ними тут же началась легкая перепалка, но я почти не слышала их, потому что вдруг испытала ужасное чувство вины. Это были не та вина и не тот стыд, которые терзали меня с того момента, как я пришла в себя. Мне было стыдно за то, что я так поступила с мамой. «Конечно, она волновалась!» – вдруг поняла я с ужасающей ясностью. Я ведь выписалась из Клойстерса всего неделю назад. Я наркоманка, и это был мой первый выход в свет после больницы. К тому же, с человеком, у которого плохая репутация. И вот я не прихожу домой. Она имела все основания подумать самое худшее. Я вполне заслуживала того, чтобы на меня наорали.

Она назвала меня эгоисткой и была права. Я поступила крайне эгоистично: была так занята собой и Крисом, что даже не подумала о том, каково сейчас маме, не знающей, где я и что со мной. Мне захотелось немедленно на коленях просить прощения.

Стало немного легче, пока я не вспомнила, что ссора с мамой – не единственный груз, который на меня давит.

– Я неудачница, – напомнила я Хелен и Анне, – наркоманка.

– Ну и что? – дуэтом спросили они.

«Ну и что?» – подумала я с отвращением к себе. Было совершенно ясно, что они не понимают, насколько серьезно мое положение.

– Так не принимай их больше, – пожала плечами Хелен. – Это же все равно, что сидеть на диете. Если ты сегодня дорвалась и съела семь батончиков «Марс», это не значит, что завтра ты не можешь снова сесть на диету. После семи «Марсов» – у тебя даже больше для этого оснований.

– Ах, если бы все было так просто! – грустно вздохнула я.

– Это именно так просто, черт подери! – раздраженно сказала Хелен. – Хватит себя жалеть.

– Отстань ты! – пробормотала я.

– Сама отстань, – тут же привычно ответила она.

А ведь в том, что она говорит, есть логика. Может быть, я слишком серьезно все воспринимаю. «А вдруг так и есть?» – с надеждой подумала я. Как было бы чудесно обнаружить, что все действительно поправимо!

Мама пришла уже после ухода Хелен и Анны. Я села в постели. Я волновалась и очень хотела поскорее извиниться, но она не дала мне и слова сказать.

– Прости меня! – произнесла она умоляюще.

– Нет, это ты прости меня! – ответила я с комом в горле. – Ты права: я поступила, как последняя эгоистка, мне очень тяжело теперь оттого, что я так тебя мучила. Но я больше так не буду, клянусь.

Она подошла и села на край моей кровати.

– Прости меня за все, что я тебе наговорила, – она опустила голову. – Я вышла из себя. Это со мной бывает. Это потому, что я очень хочу, чтобы у тебя все было хорошо…

– Прости меня за то, что я была такой плохой дочерью, – сгорая от стыда, сказала я.

– Но это совсем не так! – воскликнула она. – Вовсе ты не плохая дочь! Ты всегда была такая лапочка, самая ласковая, самая лучшая… Моя деточка! – она зарыдала и бросилась мне на шею. – Моя маленькая девочка!

После этих слов у меня из глаз хлынули потоки слез. Я плакала в ее объятиях, а она баюкала меня, гладила по голове.

– Прости, что я съела пасхальное яйцо Маргарет, – захлебываясь слезами, выговорила я.

– Не извиняйся! – воскликнула она плачущим голосом. – Я готова отрезать себе язык за то, что сказала это…

– Прости, что я так расстроила тебя своей наркоманией, – униженно попросила я.

– Ничего, – утешала она, вытирая мне слезы рукавом своего жакета. – Знаешь, могло быть много хуже. Вот, например, Хильда Шоу беременна. Это у нее уже второй ребенок, а она до сих пор не замужем. А еще, ты не поверишь, – она вдруг перешла на шепот, хотя кроме нас в комнате никого не было, – Анджела Килфезер вдруг решила, что она лесбиянка…

С ума сойти! Анджела Килфезер, чьим белокурым кудряшкам я так завидовала в детстве, – лесбиянка!

– …шляется по улицам и целуется взасос со своей… – маме было трудно даже выговорить такое, – подружкой. По сравнению с этим твоя наркомания – это пустяки. Я думаю. Маргарет Килфезер считает, что мне еще крупно повезло.

И мы рассмеялись сквозь слезы. И я торжественно поклялась себе никогда не целоваться с женщиной взасос при всем честном народе, особенно при соседях. По крайней мере, это я могла сделать для своей матери.

67

Папа сказал, что вскоре после того, как я выписалась из больницы, мне звонила какая-то Нола. Та самая ослепительная блондинка Нола, которая приходила к нам в Клойстерс на собрание Анонимных Наркоманов. «Слава тебе господи», – подумала я с огромным облегчением. Пора было начинать ходить на занятия, а мне так не хотелось одной.

Я позвонила ей и, сгорая от стыда, рассказала о своем срыве. Она от меня не отказалась. Как и в те два раза, когда я видела ее в Клойстерсе, она показалась мне очень милой, разве что слишком активной. Очень скоро я убедилась в том, что Нола действительно очень милая, разве что чуточку слишком активная.

Она сказала, что, возможно, мне даже нужно было один раз сорваться, чтобы убедиться в том, что больше я не хочу. Это было немного сложновато для меня, но я охотно поверила в эту теорию, радуясь, что меня не поставили к позорному столбу.