Марианн Кейс - Каникулы Рейчел

Послышался чей-то плач, судорожные всхлипы. Наверно, мама. Я с трудом открыла глаза, и то, что я увидела, только усилило мою и без того беспросветную тоску. Плакал отец.

– Не надо, – прохрипела я. – Я больше не буду.

– Ты уже это говорила, – он содрогался от рыданий, закрыв лицо руками.

– Обещаю, – с трудом выговорила я. – На этот раз все будет по-другому.

Оказалось, меня сбила машина. По словам шофера, я выскочила прямо на нее, и не было никакой возможности меня объехать. В полицейском рапорте я значилась как «сумасшедшая». Мои новые приятели тут же разбежались, бросив меня одну на проезжей части. Сказали, что мне исключительно повезло – я отделалась огромным синяком и ссадиной на бедре. Так что все обошлось. Если, конечно, не считать того, что я сходила с ума.

Мне очень, очень хотелось умереть! Больше, чем когда-либо раньше. Меня словно придавила каменная глыба отчаяния. Это был целый коктейль: обидные слова, которые кричала мне мама перед тем, как я ушла из дома, мой постыдный срыв, история с Крисом…

Я лежала на больничной койке, и слезы текли по щекам на подушку. Меня терзала тяжелая, тупая тоска. Я была самой большой неудачницей, которая когда-либо рождалась на свет. Меня никто не любил. Меня вышвырнули из собственного дома, потому что я оказалась глупой и никчемной. Я даже не могла больше вернуться домой. И, честно говоря, мою маму очень даже можно было понять. Она была права. И я подтвердила ее правоту своим срывом.

Эта мысль просто убивала меня. Я все разрушила, лишила себя малейшего шанса на нормальную жизнь без наркотиков. Я презирала себя. И это – после того, как папа потратил столько денег на мое лечение в Клойстерсе, после всего, что для меня сделали родители! Я подвела всех: Джозефину, товарищей по несчастью из Клойстерса, родителей, родственников, наконец, себя. Меня терзало острое чувство вины. Мне хотелось исчезнуть с лица земли, умереть, раствориться.

Потом я задремала, благодарная сну за эту возможность хотя бы какое-то время отдохнуть от того ада, которым сделалась в последнее время моя жизнь. Проснувшись, я увидела Хелен и Анну. Они сидели у моей постели и ели виноград, который кто-то мне принес.

– Проклятые косточки! – пожаловалась Хелен, сплевывая в кулак. – Неужели эти люди не знают, что существует виноград без косточек – величайшее достижение двадцатого века? А-а, ты проснулась!

Я была так подавлена, что не могла даже говорить, только кивнула.

– Надо же, тебе и правда плохо, – жизнерадостно прокомментировала Хелен. – Значит, опять в больнице, и опять из-за наркоты. В следующий раз можешь отдать концы.

– Прекрати! – Анна толкнула ее локтем в бок.

– Не волнуйтесь, – с трудом выговорила я. – Вас это уже не будет касаться. Как только я отсюда выйду, я уеду далеко-далеко, и вам больше не придется со мной встречаться.

Я собиралась исчезнуть. Наказать себя одиноким и пустым полусуществованием без семьи и друзей. Стану скитаться по свету, и мне нигде не будут рады. Только такой жизни я и заслуживаю.

– Ну, прямо королева в изгнании! – издевательски заметила Хелен.

– Да хватит тебе! – заорала на нее вконец расстроенная Анна.

– Ты чего-то не понимаешь, – сообщила я Хелен, и сердце мое едва не разорвалось от острой жалости к своей сиротской доле. – Мама велела мне убираться и никогда больше не возвращаться. Она меня ненавидит. Она всегда ненавидела меня.

– Кто? Мама? – удивленно спросила Хелен.

– Да, она всегда давала мне понять, что я ни на что не гожусь, – сказала я. Мне было невыносимо больно говорить это.

А эта парочка у моей постели только презрительно фыркала.

– Ты ни на что не годишься? – весело изумилась Хелен. – Да это же мне она всегда твердит, что я безнадежна. Особенно после того, как я два раза провалила экзамены и нашла себе эту вшивую работу. Она через день орет, чтобы я убиралась и не возвращалась никогда. Честно говоря, когда она долго этого не говорит, я начинаю волноваться. Честное слово! Я не вру, – закивала она в ответ на недоверие в моих глазах.

– Да нет, на самом деле, это меня она ненавидит, – сказала Анна, и могло даже показаться, что она этим хвастается. – Она терпеть не может Шейна. И все время спрашивает, почему его фирма не предоставила ему машину.

– А кстати, почему его фирма не предоставила ему машину? – спросила Хелен. – Так, из чистого любопытства…

– Да потому что у него нет никакой фирмы! Он безработный, дура! – закатила глаза Анна.

Настроение у меня поднялось на несколько градусов. Я стала подумывать: а может, пока не кончать жизнь самоубийством и не убегать далеко-далеко, к морю? Может быть, еще не все потеряно?

– Она, правда, так ведет себя с вами? – хрипло поинтересовалась я. – Или вы просто пытаетесь подбодрить меня?

– Лично я никогда никого не пытаюсь подбодрить, – сварливо ответила Хелен. – Да, она действительно ведет себя с нами ужасно.

Это было такое чудо – хотя бы на минуту вырваться из всепоглощающей, глухой депрессии. Хелен неловко погладила меня по руке, и я была так тронута этим скупым проявлением любви, что у меня слезы на глаза навернулись, в восемьдесят девятый раз с тех пор, как я очнулась.

– Она же мать, – мудро заметила Хелен. – У нее работа такая – на нас орать. Ее бы лишили звания, если бы она этого не делала.

– Тут нет ничего личного, – согласилась Анна. – Она просто думает, что если ради профилактики будет выдавать нам иногда порцию дерьма, мы образумимся и наконец сделаем в своей жизни что-нибудь путное. Она так поступает не только с тобой, а с нами со всеми.

– Кроме Маргарет! – сказали мы все трое хором. Мне стало настолько легче, что я сумела за пять минут раз двадцать-тридцать обозвать Маргарет подлизой.

– Подлиза, это точно! – дружно согласились мы все. – Еще какая подлиза!

– Так ты хочешь сказать, что слетела с катушек, потому что мама велела тебе убираться и никогда больше не возвращаться? – Хелен все пыталась докопаться до истины.

– Ну да, наверно, – пожала плечами я, сама удивляясь своей инфантильности.

– Ну, ты и дура набитая! – добродушно сказала она. – В следующий раз просто скажи ей, чтобы отвязалась, как я всегда говорю. Или поинтересуйся, кто же станет за ней ухаживать, когда она состарится.

– Я не могу, как ты, – возразила я.

– Так научись, – посоветовала Хелен. – Держись пожестче. Ты какая-то мямля. Нельзя же умирать всякий раз, как мама или еще кто-нибудь на тебя наорет. Так ты и пяти минут не протянешь.

У меня в памяти всплыло предупреждение Джозефины. В голове что-то щелкнуло, и я внезапно поняла, что она имела в виду, говоря, что между мною и моей матерью осталась некая напряженность. Тогда я кивала и соглашалась с ней, но все ее советы вылетели у меня из головы, когда эта самая напряженность дала себя знать. Я не выдержала первых же трудностей. Надо бы учесть на будущее.