Ольга Тартынская - Хотеть не вредно!

— Что, настроение испортил? Я уйду сейчас.

Так он извинялся.

— Ну что ты. Не надо уходить. У меня все хорошо.

И я покинула кухню.

В течение этой ночи Марат неоднократно пытался загладить вину и оказывал мне знаки внимания. Однако я жестокосердно не принимала их. Когда нужно было выбрать из двоих, с кем танцевать, с Маратом или Колобошей, я выбирала Сашку. Колобоша вообще весь вечер меня опекал и много танцевал со мной.

Сашка объявил игру в колечко. Ольга Яковлева вела игру. Я громко, чтобы всем было слышно, сказала ей:

— Только не клади мне больше с Зиловым, ладно?

Потом, старательно не глядя в сторону Бориса, я пошла танцевать с Витькой Черепановым. Мы оживленно болтали, Витька недопустимо близко прижал меня к себе, но я решила, что в новогоднюю ночь можно позволить некоторые вольности. Витька, совершенно неуемный холерик, белокурый и кареглазый, даже слегка нравился мне в тот момент.

Мы не сразу обратили внимание на какую-то возню в прихожей. Затем хлопнула дверь, и в комнату вернулся растерянный Сашка. Я спросила у него:

— Что случилось?

Колобоша пожал плечами:

— Боря психанул и ушел.

— Из-за чего?

— Если бы знать.

Сразу же мне стало неинтересно и скучно.

Однако все подустали и решили рассказывать страшные истории про деревенских колдунов, обращающихся в козлов и кошек, про пионерский лагерь, из которого исчезали дети. Впрочем, все прекрасно знают фольклор, нет нужды пересказывать страшилки, бытовавшие у молодежи семидесятых. Мы, конечно, выключили свет, да еще поставили пластинку с музыкой из фильма "Человек-амфибия", передающей звуки глубин. Подвижные танцы и игры закончились. Потом Сашка объявил игру в садовника, играли вяло, уже без энтузиазма. Я все думала о Борисе. Почему он ушел? Где он бродит? Все ждала, что одумается, вернется. Но он не вернулся.

Сережка Истомин вдруг решил, что я засыпаю, и облил меня водой. Я ругалась и смеялась, но на душе воцарилась печаль. Он ушел и опять потянул за собой нить, а я не могу приблизиться к нему ни на шаг…

Но еще впереди поездка, на которую мы так мужественно зарабатывали деньги. Опять неофициальное общение, вне школьных стен. А пока что мы ходили в кино, встречались с мальчишками в кинотеатре и клубе. Сашка сразу же прибегал к нам, а Боря и Марат смотрели издали. Мы поддразнивали Любу, которая снова вздыхала по Борису, и я старалась изображать полное безразличие к его персоне.

Уезжали мы пятого января. На дворе страшный мороз, а дома тепло, уютно, елочка горит цветными огоньками. Я сидела на диване, смотрела на огоньки и тосковала. Ехать никуда не хотелось, болела голова. Да еще денег не было совсем, мы едва дотягивали до зарплаты. Путевка оплачена, но у меня нет денег даже, чтобы взять в поезде постель. Мама сходила к подруге и принесла пять рублей. Кое-как собравшись, я отправилась к Тане Вологдиной. Там застала ту же картину: сидит у елки и никуда не хочет ехать. Подтянулись остальные девчонки, унылые, кислые. Досиделись до нужного часа, отправились на вокзал. Мальчишки являли противоположность: дурачились, дрались, носились по платформе. Наша Зиночка улыбалась и внушала оптимизм.

Любка Соколова явилась в новом пальто с меховым капюшоном, которое ей очень пристало. Она это знала и отчаянно кокетничала с мальчишками. Танька Лоншакова и Антипова, считавшиеся у нас невоздержанными относительно мужского пола, сразу как-то присоединились с ней. Таня Вологдина, глядя на это, мрачно изрекла:

— Ну, Люба вырвалась от родителей. Теперь держись!

И впрямь было так. Бедную Любку держали в черном теле, а стоило отпустить вожжи, она пускалась во все тяжкие. И ничего не могла с собой поделать. Хотя, опять же, понятие "во все тяжкие" сейчас и тогда — совсем разные. Любка просто липла к мальчишкам и искала приключений на свою задницу.

Танька Лоншакова и Любка о чем-то страстно шептались в сторонке, поглядывая на мальчишек. Преимущественно на Бориса, как мне показалось. Я поняла, что в намерения Любы входит очаровать или, говоря прозой, "забить" Зилова во время нашей поездки. Да, что-то неприятное назревает в воздухе! Одно то, что женская часть класса явно разбилась на два лагеря, не сулило ничего хорошего. Ну, а мальчишки держались по-прежнему кучкой, в которой уж мы сами выделяли любимую троицу.

Загрузившись в поезд, мы бросились занимать места. Правоверная часть девиц оказалась в первом купе, а диссиденты и отщепенцы Лоншакова, Антипова и Соколова — возле купе, в котором ехала троица с компанией. Когда разобрались с билетами и постелью, Зиночка робко предложила почитать книжку. С этой идеей я обратилась к ребятам из мужского купе. Они категорически отказались, заорав, что все не поместятся в одном купе, что шумно, что спать пора и так далее. Только я хотела облить их презрением, как Борис, мягко улыбаясь, сказал примирительно:

— Потом почитаем, сейчас, действительно, не получится.

Я удалилась в свое купе. По соседству с нами ехали молодые люди, которые предложили нам выпить с ними чаю. Мы весело щебетали в гостях, когда мимо продефилировали Борис с Маратом. Они окинули неодобрительным взглядом нашу компанию, но ничего не сказали. Точно также молча прошествовали назад.

Спать вовсе никто не собирался. Меня опять укачало, и я попробовала уснуть. Где там! Мое место было на боковушке, с него просматривался весь вагон. Я видела, как Зилов с Нарутдиновым обхаживали каких-то девчонок, которые ехали по соседству. Таня Вологдина сходила на разведку, вернулась и донесла:

— Наши дикари-то каковы! Вовсю уже с девочками крутят! Гадают им на картах, очаровывают. По-моему они что-то там пьют.

Один Колобоша нас не забывал. Увидев мой бледный вид, он озабоченно спросил:

— Тебе плохо? Может, что-нибудь принести? Чай? Лимонад?

— Лучше пристрели, — ответила я со стоном. — Мне бы уснуть, но как?

Сашка раздобыл где-то анальгин, но я отказалась его пить. Проваливаясь в полусон, я все видела игривую улыбку Бориса, его руки, державшие карты. Наши куртизанки-диссидентки в конце концов присоединились к ним. Люба Соколова с алеющими щеками наваливалась на Бориса пышной грудью, пытаясь заглянуть в его карты.

Морозным темным утром, хмурые, не выспавшиеся, мы высадились в Чите. Тут же подскочили экскурсоводы — такие же девчонки-десятиклассницы, как мы. Сначала нас разместили в гостинице. Впрочем, "гостиница" — это слишком высокопарно сказано по отношению к тому бараку, куда нас привезли. Это был знаменитый старый Дом колхозника. Я уже имела приятность жить здесь однажды, когда приезжала на слет по поводу тридцатилетия Победы. Дом колхозника представлял из себя одноэтажное, деревянное здание с проваленным полом, жуткими щелями в окнах и неподдающимся описанию сортиром. Вода, конечно, была только холодная, вернее, ледяная.