Есть такая вероятность - Юлия Устинова
— Вообще-то, я думала, что ты уже лежишь голый с розой в зубах, — обращает внимание на то, что я все еще одет.
— Извини, я не нашел розы. А для чего тебе свечи, Надь?
— Они не мои. Наверное, от прежних жильцов тут остались.
— Понятно… Надь, слушай, у меня к тебе вопрос на миллион.
— У тебя есть миллион? — игриво подхватывает, приближаясь.
— Нет. Откуда? Я голодранец.
Я развожу колени, подпуская ее максимально близко, и подталкиваю за бедра, чтобы залезла сверху.
— Так что за вопрос? — она седлает мои колени и руки на шею забрасывает.
— Ты не извращенка, случайно? — во все зубы улыбаюсь ей в темноте.
— Что, прости? — Надя зависает.
— БДСМ тебе как? — массирую ее бедра.
Пахнет от нее потрясно. А еще после душа она такая горячая.
— Не знаю, не пробовала.
— И не тянет?
— Да, вроде, нет.
— Гора с плеч, — по приколу выдыхаю.
— А что такое, Дим?
— В рот возьмешь у меня?
— А в душ сходить? — обозначает условие.
— Сейчас схожу, — раздергиваю половинки ее халата. Оттуда пружинят и вываливаются два сокровища — Надины сиськи. Ближе к ореолам они гораздо объемнее, чем вначале. Мускатные тыквы напоминают. Тугие, сочные… Кайф. Зарываюсь в них лицом и уже предвкушаю, как позже оставлю на всей этой роскоши свое жемчужное ожерелье. — Пусти меня, — шлепнув по ноге, прошу Надю слезть.
С болезненной байдой между ног шагаю в ванную, на ходу распуская на джинсах ремень.
Надино замечание не остудило мой пыл. Ничуть. Это всего лишь говорит о том, что она уважает себя и заботится о своем комфорте.
А если кто-то из парней всерьез считает, что спонтанное лобызание его немытого члена обрадует партнершу, то он полный придурок.
Существуют даже гайды на эту темы.
Ведь уболтать девушку на минет не всегда легко. Не все мои женщины любили оральный секс так, как я его люблю. И не все умели делать это хорошо. Серьезно. Иной раз лучше бы было вообще без минета остаться.
Но… Не попробуешь — не узнаешь.
Обратно голым возвращаюсь, чтобы даром время не терять.
— А-а… Твою мать… — меня всего током прошибает, когда Надя обхватывает меня губами.
Она ласкает меня, сидя на диване. Но я каким-то чудом продолжаю стоять, даже когда мой мозг отключается.
Делая мне шикарный отсос, Надя и сама от этого дела заводится.
Подтверждение тому — ее частые вздохи, стоны и то, какая она мокрая.
Последнее я после выясняю эмпирическим путем, размазав между ее ножек скользкую влагу.
Она не доминатрикс. Все подозрения сняты. Гипотеза не подтвердилась.
И, да, она любит сверху.
Ее точеная шея, шикарные груди, персиковые соски, восхитительные изгибы, прелестный живот…
Ракурс идеальный.
Разбираюсь с резинкой. Усадив девушку на себя, вхожу плавным рывком и одновременно плотнее насаживаю ее, взяв за бедра.
Надя глухо стонет.
Ну и кто тут из нас папочка?
А позже, сделав с ней все, что хотел, проговариваю в состоянии абсолютного восхищения:
— Ты обалденная девушка, Надь.
Мы уже минуты три просто валяемся. Свечи почти догорели. В комнате пахнет сексом.
— Как ты сказал? — она на бок переворачивается и ведет ладонью по моей влажной коже на животе. — Девушка — кремлёвский салют? Это потому что я родом из СССР?
— Угораешь? — прыскаю. — Это потому что ты яркая, сногсшибательная и ослепительная, Надь.
— Ну допустим, — она остается довольной моим ответом.
— Тебя парит твой возраст?
— Да не то чтобы. В тридцать девять была истерика на день рождения, а сорок я вполне спокойно приняла. Но меня вот на днях женщиной назвали. Я чуть не разревелась прямо на кассе. Уже думала бросить этот тупой сельдерей и тунца и уйти с гордо поднятой головой.
— Да как они посмели? — я поворачиваюсь к ней лицом и трогаю ее за грудь. — Обозвать женщиной такую шикарную… милфу.
— Хрен редьки не слаще, Дим, — возражает она. — Милфа… Это ещё хуже. Это же, как мама Стифлера, понимаешь? А я не хочу быть мамой Стифлера. Я еще морально не созрела. В душе я всё ещё Хизер, — сообщает Надя.
Я, разумеется, понимаю, о чем речь, но мне хочется подурачиться.
— Какая Хизер? Чья мама? — изображаю непонимание.
— “Американский пирог” смотрел?
— Что-то знакомое, — задумчиво подбородок чешу.
— “Евротур”. “Факультет”?
— Нет, — это уже честно.
— Элен и ребята? — продолжает Надя.
Тоже что-то смутно знакомое, но я не уверен.
— Звучит, как групповушка.
— Зов джунглей?
— Это что-то про дикую природу? — сейчас вообще не врубаюсь.
— Вот видишь, — звонко вздыхает Надя, — между нами огромная культурная пропасть.
Шлепнув ладонью по бедру, сотрясаю ее.
— Между нами всё заебись, Надь.
— Я заканчивала школу, когда ты в неё только пошел. Что на это скажешь, а? — продолжает раскручивать тему разницы в возрасте, которая, как мне кажется, ее не сильно заботит.
Меня и подавно. Надя в свои сорок у меня не первая.
— Хочу вам полизать, мадемуазель, — спускаюсь на уровень ее бедер.
— Дима!
Надя не возражает.
Все проходит круто, а потом, когда я отхожу по малой нужде и возвращаюсь, мадемуазель Вавилова огорошивает меня довольно прохладным сообщением:
— Дим, я вызвала тебе такси. Семь минут пишет.
— Что ты сделала? — думаю, может, прикалывается.
— Такси тебе вызвала. Местом назначения указала салон. Ты же, наверное, захочешь забрать свою машину?
— Выгоняешь меня?
— Я хочу выспаться, — говорит в свое оправдание. — А для этого я должна спать одна в своей постели.
— Ясно.
Не подаю вида, что меня задела эта ситуация.
Ощущение такое, словно меня поимели.
Без суеты начинаю одеваться.
Что не так? Не понимаю.
Почему вдруг она включила бич-шилд? Что вообще происходит?
Вечер классно прошел.
Секс был на высоте.
Я где-то перегнул? Что-то не то сказал? Как-то не так себя повел? Неудачно пошутил? На чем я засыпался?
10
Дима
— Ну вот… Ты обиделся, — сокрушается Надя.
Я надеваю куртку и на морально-волевых тяну ободряющую улыбку.
— Нет. С чего? Это тебя кто-то обидел, да? — продавливаю ее взглядом.
Ну же… Давай, Наденька. Поведай мне, что с тобой произошло у Черного моря? За чей косяк я сейчас огребаю? Кто сидел в кабине того бульдозера, что проехался по тебе?
— Да никто меня не обижал, — прильнув к косяку, Надя встает на одну ногу и ступню на ступню ставит. Еще и руками себя обхватывает крестом поверх халата. Я не претендую на глубокие психологические познания, но поза однозначно говорящая. — Человека нельзя обидеть до тех пор, пока он сам не позволит этому случиться.
