Юна-Мари Паркер - Богачи

Разумеется, его периодическое присутствие в «Акселансе» необходимо. Но частые отлучки объяснялись не только работой. Интуиция подсказывала Тиффани: здесь кроется что-то еще. В последнее время Аксел сильно изменился. В их отношениях появились напряженность и какая-то недоговоренность, хотя он продолжал уверять, что любит и нуждается в ее близости. Кстати, о близости… Теперь она случалась реже, чем поначалу, но Тиффани объясняла это привыканием, свойственным прочным, устоявшимся супружеским парам. В одном она была уверена: у Аксела нет другой женщины. С величайшим отвращением она время от времени просматривала его карманы в поисках любовной записки или ключа от чужой квартиры, обнюхивала рубашки и свитера, стараясь уловить запах духов или губной помады. И ни разу ее поиски не увенчались успехом.

— Что слышно о Гарри? — спросил вдруг Аксел.

— Папа звонил в клинику сегодня. Все без изменений. Он по-прежнему в коме.

— Бедняга! Он наверняка несся сломя голову. Я полагаю, с Морган ты больше не разговаривала?

— Нам нечего сказать друг другу, — ответила Тиффани и сделала большой глоток мартини.

— Я тоже так считаю.

В гостиной воцарилось молчание. Тягостное и неловкое, какое возникает обычно между чужими людьми, не имеющими ничего общего. Тиффани попыталась притвориться веселой и разговорчивой, но Аксел не поддержал ее, ограничиваясь лишь скупыми вежливыми замечаниями, — было очевидно, что ему не терпится поскорее поужинать и улизнуть из дома.

Наконец он ушел, сменив тихий и скучный дом на яркий свет и оглушительную музыку ночного клуба. Тиффани чувствовала себя как человек, приготовившийся пойти на веселую вечеринку, которому в последний момент сказали, что она не состоится. Поставив на столик возле софы чашку кофе и пепельницу, Тиффани вытянулась на ней с новым романом в руках. Она принялась было читать, но буквы прыгали у нее перед глазами и, с трудом одолев две страницы, она отложила книгу и стала смотреть в потолок.

В эту минуту она думала не об Акселе. Мысли обратились к сыну, любовь к которому она старалась изжить из своего сердца и которого все же не переставала ощущать как частичку себя самой. Девять месяцев она мучительно вынашивала его, готовясь к тому, чтобы отвергнуть физически и морально, как только настанет срок. Но раздался его первый крик, и каждая клетка ее тела наполнилась слепым материнским обожанием и воспротивилась необходимости расстаться с ним. Теперь, когда тайна его рождения была предана огласке, Тиффани с новой силой переживала потерю ребенка. Слезы невольно навернулись на глаза: она плакала от жалости к сыну, который до конца жизни будет нести на себе бремя позора. Она плакала потому, что никогда еще не чувствовала себя такой бесконечно одинокой.

«Мыльная опера» в постановке Ханта Келлермана, как и предполагалось, стала занимать лидирующие места в рейтингах телевизионных программ. Он упивался своим успехом и с удовольствием давал интервью «Варьете» и «Голливуд репортер».

Наконец Хант достиг той вершины, к которой всегда стремился. Он получил полную свободу в выборе сценаристов, актеров и проведении съемок, более того, ему предоставили право голоса в обсуждении общей сюжетной линии. Уже отснятых серий хватило бы для демонстрации на протяжении двух сезонов, и Голливуд продлил с ним контракт.

Хант чувствовал себя победителем в честной и суровой борьбе. Он упивался своей работой и готов был отдавать ей все силы и время без остатка. Его карьера стремительно шла в гору, и, казалось, большего от жизни пожелать нельзя.

И тем не менее Хант не мог сказать, что он счастлив. Он не переставал то и дело задаваться вопросом, почему его личная жизнь пресна и противна, как выдохшееся пиво. Ведь она более менее устоялась и прояснилась. Гус и Мэт вполне счастливы, хорошо успевают в школе и души не чают в Хетси, пожилой домоправительнице, которая окружила их материнской заботой и лаской, вплоть до того, что через день балует домашними сладкими булочками с кремом. Мануэль, нанятый для того, чтобы отвозить сыновей в школу и забирать их оттуда, подружился с детьми и в любую минуту готов поиграть с ними в футбол на лужайке, окруженной великолепными розовыми кустами.

С Джони они расстались окончательно. Она проходит курс лечения в клинике и согласилась на развод при условии, что ее пожизненное содержание будет составлять половину капитала Ханта. Этого, по ее мнению, достаточно, чтобы вернуться в Нью-Йорк и снова посвятить себя актерской карьере, мечту о которой она продолжала лелеять. Хант искренне желал ей успеха.

В радужной картинке его нынешней жизни был один черный штрих, который временами разрастался до таких размеров, что поглощал все остальные цвета. Особенно часто это случалось по ночам, когда черное пятно превращалось в огромного монстра, навевающего кошмарные сны или, наоборот, вынуждающего до рассвета мучиться от бессонницы. Дело в том, что Хант был безнадежно одинок. Танцевал ли он на вечеринке, оказывался ли в постели с какой-нибудь случайной девицей или работал по восемнадцать часов в сутки, одиночество подтачивало его изнутри, как огромный ненасытный червь. Хант понимал, что причина этому в его разлуке с Тиффани. Каждый раз, когда он думал о ней, его сердце разрывалось от боли.

Как-то, приехав на студию, Хант оказался свидетелем скандальной сцены. Известная актриса, игравшая главную роль в сериале, громогласно возмущалась тем, что актеру, приглашенному на роль ее сына, давно перевалило за тридцать пять. Тот факт что он выглядел на десять лет моложе примы, дела не менял.

— На его фоне я буду выглядеть старухой! — кричала она. — Замените его кем-нибудь не старше девятнадцати!

Съемочная группа отмалчивалась. Да и самому Ханту не хотелось становиться козлом отпущения и открывать ей глаза на то, что она в таком возрасте, когда вполне возможен сын не только тридцати пяти лет, но и постарше.

— Взгляни-ка на это! — сказал ему сценарист, протягивая журнал и разряжая таким образом грозовую атмосферу, которую Хант уже с трудом выдерживал, готовый в любую секунду сорваться на грубость. — Невероятная история! Может, изменить ее немного и ввести в сюжет? А что, зрители любят подобные штучки!

— Дай я посмотрю. — Хант взял журнал.

— Дело там вот в чем: английскому графу нужен наследник, а его жена бесплодна. Тогда она решает… Эй, Хант, что с тобой?

Хант жадно вчитывался в строчки, и его лицо серело на глазах.

С момента катастрофы прошло четверо суток, а Гарри все еще был в коме. Морган неотступно находилась рядом с ним, но ее попытки докричаться до мужа ни к чему не приводили. «Гарри! Гарри, это я, Морган! Ты слышишь меня, любимый?» — шептала она ему в самое ухо.