Мейвис Чик - Антракт

— Я никуда не хожу, — произнесла я как можно любезнее, — и не принимаю гостей.

Я заметила, что мои слова только укрепили его мнение обо мне. Женщина-загадка. В глазах Робина появилось уже знакомое мне выражение, и я быстро продолжила:

— Это не вызов, Робин. Все очень просто: я не выхожу потому, что не хочу этого. И не желаю видеться с людьми, потому что вполне счастлива одна.

— Ты совсем не счастлива, — возразил он. — Ты сейчас плакала. Тебе нужно выплакаться. Проблема в разводе, и ты не можешь чувствовать ничего другого.

Мне нужно было воспользоваться этим моментом и сразу объяснить ему, почему я плакала. Но доброта вкупе с хорошим воспитанием, о котором я упоминала выше, не позволили мне сделать это.

— Робин, я счастлива. Уверяю тебя.

Следовало добавить: была до того момента, как ты пришел.

— Позволь мне повидать тебя снова. Я обещаю не… гм-м… ты понимаешь. — Он кивнул в сторону открытой входной двери. — Я бы принес бутылку вина, и мы поговорили бы о книгах или о чем ты захочешь. Могли бы сходить в театр, посмотреть что-нибудь… Я не был в театре со времен окончания университета.

«Пьеса — это я, — захотелось сказать мне, — одноактная, с одним действующим лицом». Я вывернулась из-под тяжелой руки, отвернулась от искренних внимательных глаз.

— Спасибо, не нужно. Меня действительно устраивает такая жизнь. Я не хочу никаких отношений с кем бы то ни было: ни с мужчиной, ни с женщиной. Так мне гораздо лучше.

— В действительности все по-другому. — Он покачал головой. — Я немного понимаю, что ты имеешь в виду. Мне тоже не так просто завязывать близкие отношения.

Моя очередь бить.

— А как же Барбара? — поинтересовалась я.

— Откуда ты про нее знаешь?

— Спросила у Пимми, — солгала я.

И попала в цель.

— Я нравлюсь ей больше, чем она мне. Вот и все.

Его ответ показался мне вполне честным.

— Но ты обручен с ней.

— Нет, — твердо сказал он. — Иногда мы спим вместе. Не очень удачно… — Он покраснел.

«Взаимных откровений только не хватало на этой дорожке», — подумала я, проскользнула в калитку и закрыла ее.

Теперь я в безопасности.

— Прости, — сказал он, — не знаю, чего ради я рассказал тебе об этом. Просто ты мне кажешься такой… — Он оперся о легкую белую изгородь, и та зловеще заскрипела. — Невозможно вечно вести такую жизнь, ты поступаешь ужасно. Тебе нужно выходить, встречаться с людьми, заводить новых друзей… — Робин поднял руки в очень выразительном жесте. — Это как… — о Господи! — я не знаю… как после серьезной аварии. Когда выздоравливаешь, сразу же снова садишься за руль, на велосипед или на что угодно и снова едешь. И делаешь это, прежде чем придет испуг. Но только не так. — Еще более выразительная жестикуляция. — Не отрезая себя от целого мира. — Казалось, он действительно испытывает ужас.

— А мне так больше нравится. — Мой голос был почти не слышен — холодный и скучающий, он не имел ничего общего со счастьем.

— Глупости! — возмутился он.

Я повернулась в сторону дома. Меня утомил разговор: как будто белый забор был моей клеткой, а крепкий дрессировщик тыкал в меня острой палкой, заставляя исполнить какой-нибудь трюк. Кулаки Робина сжимались и разжимались вокруг заостренных перекладин изгороди. Еще минута, и он ее перепрыгнет, чтобы оказаться рядом со мной. Его сияющие белые кроссовки поломают кусты лаванды, раздавят маргаритки…

— Робин, я должна идти. Я взгляну на книгу и верну ее тебе в понедельник.

Он пожал плечами:

— Если хочешь, можешь подержать ее дольше. Я отметил пару абзацев, которые меня заинтересовали. Как-нибудь обсудим их.

— Хорошо, — кивнула я. И сразу, больше не сомневаясь и не оборачиваясь, поспешила в дом, в прохладные сумерки холла, чувствуя физическое облегчение от его пустоты.

Как посредственная актриса, заперла дверь, прислонилась к ней спиной и стала ждать, тяжело дыша от страха. Я боялась, что Робин не уйдет, а если вернется, у меня не хватит сил повторно выпроводить его. Странно, я изо всех сил стремилась к одиночеству, но мне постоянно мешали. Я вела себя как собака на сене по отношению к Робину и многим другим и уверена, что почти не оставляла им шанса. Фред и Джеральдина были единственными людьми, которым я могла доверять, ведь они не стали бы навязывать мне общение как панацею. Они предоставили мне право жить собственной жизнью. Внезапно там, в холле, от этой мысли я почувствовала сильный прилив симпатии к ним. И не особо задумываясь, дала себе клятву относиться к соседям чуть с большей теплотой — может быть, поболтать через изгородь в этот уик-энд. Или сделать что-нибудь — не важно, что именно, главное дать им понять: они по-прежнему дороги мне, даже если я не могу вернуться к прежним отношениям. Если бы я только знала, куда может завести меня эта крошечная трещина в моей — в остальном неприступной — крепости…

Позже, успокоившись и задвинув мысли о Робине Карстоуне в самый темный уголок моего сердца, я медленно вышла на улицу.

Естественно, Дарреллы были у себя в саду. Я обрадовалась этому, потому что отпала необходимость стучать в дверь или формально звонить по телефону, оставалось лишь окликнуть их. Я пробралась через высокие сухие стебли прошлогодних цветов — каких только? — наверное, хризантем… Заметила бурно растущий побег какого-то стелющегося растения — зеленый и свежий, он обвивался вокруг всего, что встречалось на его пути. Я подавила в себе желание наклониться, чтобы выдернуть его, и заглянула за неухоженную изгородь из кустов бирючины, которые вымахали почти с меня ростом. Какое-то время я наблюдала за обоими. Фред, в старой соломенной шляпе и мешковатом бежевом льняном костюме, гораздо больше, чем раньше, походил на деревенского священника. А Джеральдина, натянувшая на изящные ножки черные тренировочные брюки и скрывшая свое миниатюрное тело под белой мужской рубашкой (наверное, это была рубашка Фреда), выглядела как всегда — по-девичьи трепетно и кукольно. Они были настолько увлечены своим занятием, что я задумалась: есть ли в мире другой народ, который копается в саду с таким же усердием, как британцы? Даже в Лондоне — столице нашего государства! Я плохо представляю себе за подобным занятием жителей Нью-Йорка, Парижа или Рима. Милые, добрые, счастливые люди — мои соседи. Я же казалась себе существом с другой планеты.

Я окликнула их, и они оба разом подняли головы, улыбнулись и подошли ко мне.

— Джоан, дорогая, как мило. Как твои дела? — Джеральдина говорила так, будто прошедших месяцев молчания не было и в помине. Возможно, сказалось то, что она актриса.