Одри Дивон - Рецепт вранья

В тот вечер я налила себе бокал красного вина. Все было готово к показу — ждали только меня. Экран требовал своей дозы картинок-антидепрессантов. Давай заправляй бак доверху, и поехали! Но не успела еще Барбара закончить слезную жалобу на неверного любовника, как в нашу компанию без стука ворвалась Лола.

Ее силуэт отчетливо вырисовывался на моей стене. Она была стройная девушка, Лола. Невысокая, но с хорошей фигурой, как те куклы, что мне дарили в былые времена. Пожалуй, малость суховата и излишне мускулиста — что-то не тянет играть с такой. Она предложила мне пойти на танцы, и мы вдвоем очутились на танцполе того самого захудалого клуба, куда в прошлом месяце рискнули сунуться с Кароль. Больше всего мне понравился пофигизм, с каким мы игнорировали чужие взгляды. Мне хотелось легкости, хотелось, чтобы наши темные волосы летали в басовых ритмах, иногда схлестываясь, как две вражеские армии. Своими высоченными каблуками мы дружно трамбовали липкий линолеум. Я позволила себе отмахнуться от бокала вина, молча протянутого мне голубоглазым незнакомцем. Я в упор не видела кое-кого из знакомых, твердя про себя, что так им и надо, нечего было на людях делать вид, что не узнают меня, как будто мои черты имеют свойство меняться в зависимости от обстановки. Меня пьянило чувство, что мы с ней — вдвоем против целого мира. Обычно мои воображаемые творения были не веселей фильмов Ромера. У такого, как я, бездарного режиссера даже солнечные закаты отказывались работать в кадре. Но не на этот раз! Я бы руку дала на отсечение, что сцену снимал маньяк-вуайерист, вооруженный цифровой видеокамерой. Свет создавал впечатление полной достоверности происходящего; зависть зрителей была такой осязаемой, что казалось, ее можно потрогать руками; еще немного, чуяла я, и что-то случится. Надо будет как-нибудь и правда сходить с Лолой в «Синюю ноту».

В действительности — и в этом состояло главное отличие моего кино от нашей с Кароль реальной эскапады — нас с ней и на порог-то не пустили. «Извините, но здесь закрытая вечеринка».

Задребезжал телефон. Мне не требовались способности медиума, чтобы догадаться, что это Кароль, легка на помине. Она звонила два раза в неделю, якобы узнать, что новенького, а на самом деле — убедиться, что жизнь у меня бьет ключом так же бурно, как у нее, словно нас связывал пакт о равноправии: у меня ничего не происходит, у тебя ничего не происходит, всем на нас глубоко наплевать, потому-то мы и дружим. Когда я предложила встретиться в ближайшем баре и поговорить, она немного удивилась и, пожалуй, обеспокоилась. Но все же согласилась при условии, что это ненадолго, — ей завтра рано утром на работу, в библиотеку.

Я решила слегка приодеться, чтобы произвести на нее впечатление. Скинула халат и вынудила себя к героическому поступку. Я встала перед зеркалом. Фигура не то чтобы уродская, но какая-то недоделанная, что ли. Сильные плечи, тонкая талия. Задница вяловата. Тело, в котором отсутствует гармония между выпуклостями и впадинами, — как в музыкальной партитуре, подпорченной парой-тройкой фальшивых нот. Тело, лишенное внутреннего ритма, той органичности, которая позволила бы одним словом определить, на кого я похожа: спортивная, рыхлая, толстая или, например, безобразная. Я существовала в виде разрозненных деталей — красивая грудь, полноватые бедра. То же самое было и с лицом. Части головоломки не совпадали по размеру и занимали не свои места: крупный рот, большие светло-карие глаза в окружении темных теней. Более или менее симпатичной я находила себя только в три четверти оборота. Но вряд ли разумно рассчитывать, что сможешь общаться с людьми, постоянно стоя к ним в три четверти оборота. Я пошла и сняла с вешалки фисташково-зеленое шерстяное платье, легкомысленно купленное два года назад.

Кароль при виде меня скорчила рожицу. Я уселась напротив нее, вся во власти какого-то непонятного ощущения. «У тебя все нормально?» Я попыталась взглянуть на нас со стороны. Две тектонических плиты, две незыблемые каменные глыбы, намертво врезанные одна в другую. Однако в результате непредвиденного землетрясения, вызванного ураганом по имени Лола, наше взаимное положение чуть изменилось. Я на несколько сантиметров приподнялась над ней.

Странно выглядишь с этим конским хвостом, сказала она мне. А ногти-то, ногти! Да, я накрасила ногти красным лаком. Решила переодеться в девушку, чтобы посмотреть, каково это? Я отговорилась работой — дескать, это обязательное требование, иначе покупатели будут недовольны. Она-то, понимала я, не изменится никогда и вся, от бровей до босоножек, всегда будет такой, какая есть сейчас. Матовый тональный крем покрывал ее лицо словно плотная маска; по кривоватой улыбке нетрудно было догадаться, что она из тех людей, кто все делает наполовину. На ней был немного мешковатый свитер, по ее словам, делающий ее стройнее, — как будто нашелся бы безумец, способный увидеть за этим эстетическим саваном сирену! И тут на меня снизошло озарение. Я же ее ненавижу. Как символ всего самого отвратительного. Одного взгляда на ее лицо мне достаточно, чтобы в памяти всплыли тысячи часов, совместно убитых ни на что, на бегство от жизни, в убежище умных книжек, служивших нам культурным щитом. Мы обе — неудачницы, пожираемые небытием, жалкие создания с линией кардиограммы без единого зубца, готовые клиентки дома престарелых. Выигрывает та, кто финиширует первой! Мы оказались не в состоянии покинуть родительский дом, уехать из страны, да что там из страны — даже из своего района! Особенно — убила бы! — меня бесило это «мы». Я хотела разрубить наши судьбы и мечтала, что настанет день, когда, притворно мучимая угрызениями совести, я пошлю ей в стариковский приют коробку конфет на Рождество.

Кароль безуспешно пыталась втянуть меня в разговор, рассуждала о политике, слегка затрагивая щекотливую тему моих убеждений. Но я не могла выдавить из себя ни слова. Мыслями я была с Лолой. Интересно, что бы она подумала, если бы увидела нас сейчас. Скорее всего, постаралась бы скрыть от меня свое глубочайшее презрение. «Тебе не кажется, что в последнем циркуляре об охране окружающей среды они немного хватили через край?» Нет, это невыносимо. Сколько можно рассуждать о мировых проблемах, забыв про собственную жизнь? Я залпом допила вино — заткнула себе рот, надеясь, что сумею промолчать. Держалась я до последнего, не выпускала на волю непростительные, бесповоротные слова, после которых между нами воздвигнется непреодолимый забор под высоким напряжением. Но в конце концов я сломалась. В конце концов я сказала ей, что она зануда. Я смотрела на нее как на портрет Дориана Грея и громко бросала ей — на самом деле себе — в лицо самые жуткие оскорбления. Я больше не желаю, говорила я, делить с ней ее неврозы, паралич воли и трусость. Глупую веру в то, что правы мы, а не все остальные. Живые люди — по-настоящему живые — курят и умирают от рака легких, пьют и загибаются от цирроза, трахаются напропалую и цепляют СПИД. А мы все делаем хорошо и правильно, как полагается, мы живем в коконе, защищенные от любой опасности. И подыхаем от скуки. Мы тоже умираем, но только самой презренной из всех возможных смертей.