Хербьёрг Вассму - Бегство от Франка

— Все это я поручаю тебе, — сказал он. — Давай не будем вместе сидеть над книгами и картами.

— Ты знаешь Нью-Йорк? — спросила я однажды.

— Знаю?.. Я бы так не сказал. Этот город нельзя узнать. Он слишком огромен. Но, конечно, я там был.

— И что ты там видел?

— Что видел? Там вкусно кормили, — ответил он с отсутствующим видом и поцеловал меня.

Больше я от него ничего не добилась. Пришлось мне строить нью-йоркские планы, не надоедая ему. Этим я и занималась. Иногда у меня невольно срывался с языка какой-нибудь вопрос. По ответу Франка и его реакции я понимала, что он не такой уж бывалый и уверенный в себе человек. У меня даже создалось впечатление, что он боится этой поездки. В конце концов я решила, что нужно всегда иметь при себе карту и держаться более спокойных районов, тогда все будет хорошо. Ведь мы будем вдвоем. Постепенно я узнала, что характерно для этих безопасных районов.

Я редко выезжала из города. Но читала много путевых заметок и путеводителей. Брала в библиотеке самые удивительные сочинения, они меня успокаивали. Это был приятный способ знакомиться с планетой, на которой живешь. Естественно, в них мало говорилось о мире, в котором я пребывала. Но декорации тоже имели значение. Когда заходил разговор о незнакомых местах и странах, случалось, мне было известно о них больше, чем рассказчикам. Что само по себе было приятно. Иногда я даже вставляла несколько слов, но редко. Мне не хотелось рисковать: вдруг на меня обидятся или начнут расспрашивать, была ли я там. Я избегала разговоров о том, где я жила и откуда приехала в Осло.

Конечно, Франк не боялся этого путешествия, просто у него было слишком много забот. Может, его мучили угрызения совести перед своей семьей? Этим, он, разумеется, не мог со мной поделиться. Не исключено также, что я заразила его своей тревогой. Могло быть много разных причин, по которым Франк не хотел говорить о Нью-Йорке.

Весь февраль и март мною владело чудесное предвкушение нашей поездки. Я не замечала холода. Весна никогда не была для меня столь явной. Нужно было только дождаться Пасхи, а там мы с Франком могли отправиться в Нью-Йорк.

В страстную пятницу, 13 апреля, зазвонил телефон, лежащий на мойке, я потянулась за полотенцем. Это был тревожный, но долгожданный для меня день. Франк с семьей катался на лыжах в Гейлу.

— Санне! Я должен сейчас же лететь в Нью-Йорк. Меня предупредили слишком поздно. Я звоню перед посадкой на самолет, чтобы ты не думала, будто я забыл о тебе. Неожиданная поездка… это так неудобно. Я обещал детям, что мы покатаемся на лыжах… Но от меня ничего не зависит…

Мыло почти кончилось. Надо было купить. Кроме того, надо было вымыть пол в ванной. И душевую кабинку. На швах панели образовались черные полосы.

Я положила телефон на мойку, достала тряпку и чистящий порошок. Вскоре у меня стало спасительно саднить ладони.

На второй день Пасхи я закончила уборку ванной, комнаты с кухонным уголком и прихожей. Квартира была небольшая. К тому же я посмотрела все, что передавали по каналу НРК, иногда переключаясь на другие каналы. После этого у меня внутри образовалась пустота, из-за которой я в отчаянии была готова на что угодно.

Я отправилась в кино и посмотрела французский фильм о женатом богатом, но малообразованном бизнесмене, который влюбился в какую-то неизвестную актрису. Собственно, фильм рассказывал о многих людях, об их тяжелой жизни и разных вкусах. Он мне понравился, но радости принес столько же, сколько мог принести никому не нужной курице.

Возвращаясь в темноте домой, я решила, что причина, по которой Франк не ушел от жены и не переехал ко мне, кроется не в том, что он меня не любит. Конечно, любит. Причина была в том, что мы с ним так непохожи, что у нас такие разные вкусы. Он боялся, что у нас ничего не получится, потому что я чертовски интеллектуальна, как он это называл. По этой же причине он отказался знакомиться с Нью-Йорком вместе со мной. Именно так, ведь он должен был знать, что мне хватило бы меньше четверти часа, чтобы собрать чемодан и сесть в поезд, идущий в аэропорт.

Такая интерпретация слабохарактерности Франка немного утешила меня, хотя я и знала, что это еще не вся правда. Тем не менее, я поняла, что мое разочарование всего лишь разочарование опытной женщины и его нельзя даже сравнить с тем, что чувствовали маленькие дочки Франка, оставшись на Пасху без отца.

Я часто ходила в кино одна. Изредка мы с Франком словно случайно встречались в зале кинотеатра, потому что он, купив предварительно два билета рядом, давал мне один из них. Но мы почти не разговаривали, просто смотрели фильм. Ведь кто-нибудь мог нас увидеть и сделать свои выводы. А то и хуже — рассказать об этом жене Франка.

Иногда мы с ним совершали прогулки в пустынных местах или там, где, по мнению Франка, его никто не знал. Нынешней зимой я на девятом трамвае доехала до кафе «Перспектива» и ждала Франка, спрятавшись за этот безобразный дом. Он ехал на машине. Почему-то я приехала туда первая. Склон, на котором стояло кафе, был скользкий, и я упала. И сказала себе, что такие приключения простительны подростку, но не взрослой женщине. Франк же просто съехал по этому склону на заднице, и я улыбнулась его ребячьему самомнению.

Я решила еще чаще ходить в кино. В кинотеатре «Гимле», в который я обычно ходила, лучше всего были не фильмы, а кресла и то, что там, в темноте, можно было пить вино, оставаясь невидимой для всех и наблюдая за чужой жизнью.

В виде протеста против своей выскобленной комнаты я сделала крюк и зашла в кафе «Берум» на Фрогнервейен. В глубине зала был свободный столик. Оттуда я могла наблюдать за стойкой и большей частью зала. Могла даже что-нибудь записать. Я иногда заходила туда. Вино тут было дешевле, чем в других местах, но я взяла только один бокал. На стенах висело много портретов в рамах, некоторые были похожи на семейные. Чьи это родственники, не знал никто. Но это никого не интересовало. Непристойными они не были. Непристойные фотографии показывают в туалетах. Главным образом, фотографии женщин.

Она оказалась проворней меня. Опустившись в кресло, она уже подозвала официанта. На этот раз я не удивилась. Я думала о ней, когда мыла свою квартиру. Что-то подсказывало мне, что она не очень утруждает себя уборкой дома. От ее присутствия мне стало легче.

— Вот так-то! — сказала она, когда нам подали вино.

— Что — так?

— Разве ты не знала, что из этого ничего не получится? Из вашей поездки в Нью-Йорк.

— Зачем ты об этом говоришь?

— Чтобы помочь тебе думать так, как положено умной женщине.

Она была настроена не столь враждебно, как первого февраля, но назвать ее тон дружелюбным тоже было трудно.