Кэти Хикман - Гарем

— Слышишь ее, сестра? — Туса будто не верила своим ушам. — Но почему ты мне никогда об этом не рассказывала?

— Но ты ведь никогда не спрашивала. — Голос звучал с невинностью младенца. — Она вернулась. И теперь я слышу, что она почти все время находится в купальнях.

— Вы не ошибаетесь? — Слезы вскипели в глазах Селии. — Вы уверены, что это карие Михримах?

— Но так ее больше никто не называет, кадин. Ей дали старое имя, я только не знаю почему. Ее теперь называют Лилэ, верней, ее так зовет Хассан-ага. Лилэ, красивое имя, да, кадин? Только остальные так ее не зовут, мы зовем ее Лейла. — Старуха послала девушке сияющую улыбку. — Так теперь полагается называть нашу карие Михримах. Карие Лейла.

Селия стремглав пробежала по дворику карие и бросилась в покои хасеки, где она побывала накануне ночью. Все по-прежнему. На полу валялась разбитая чашка, у двери — жалкий, расшитый бисером, мягкий сапожок. Дверца в задней стене чулана, несколько бегущих наверх ступеней. Добравшись до второго этажа, девушке пришлось сменить бег на шаг, а потом снова ползком пробираться по узкому и низкому проходу. Вот опять то место, где коридор раздваивался; миновав его, она проползла мимо отверстия в стене, через которое были видны покои валиде, и наконец от комнаты, где живет Хайде, ее отделял всего лишь занавес.

Как и накануне, здесь было жарко и душно. Несмотря на все богатство обстановки — кружевные и парчовые ткани портьер, подбитые мехами накидки на вбитых в стены крючках, — вид этого помещения поражал зловещей запущенностью. В углу стоял сундук из сандалового дерева, на нем ваза с засохшими цветами и золотой ларец. Откинутую крышку венчали горный хрусталь и рубины, а сам ларец переполняли всевозможные драгоценности, почти все они были украшены алмазами, а на одном эгрете красовался огромный изумруд. Но и ларец, и его содержимое, как видела Селия, были покрыты пылью и грязью. Зряшные утехи покинутой женщины.

При звуке ее шагов покрывало на постели вздрогнуло, зашевелились очертания чьего-то тела.

— Хайде-султан. — Селия присела рядом с ложем. — Не бойтесь, это я, Кейе-кадин.

Тихий вздох долетел до ее ушей. Почти бесплотное тело снова слегка пошевелилось под покрывалами.

— Хайде-султан, кажется, я уже знаю, кто такая карие Михримах, — продолжала Селия, — но хочу, чтобы вы подтвердили, что я не ошибаюсь.

Теперь с покрытого мозаикой драгоценных камней лица на нее смотрели огромные глаза. Обведенные сурьмой, они были широко открыты, но казались такими безжизненными, что Селия усомнилась в том, что Хайде вообще проснулась и слышит ее голос.

— Хайде, прошу вас. Вы меня слышите? — Девушка негромко произнесла эти слова почти в самое ухо женщины.

Потом легонько потрясла ее за плечо, оно было костлявым, как у скелета, покрывало соскользнуло вниз, и до омерзения противный запах — одновременно сладкий и гнилостный, напоминающий вонь старой мышиной норы, — ударил в нос Селии с такой силой, что она едва не отшатнулась.

— Не думаю, что она в состоянии вас слышать, кадин.

Девушка так стремительно обернулась на этот голос, показавшийся ей знакомым, что едва не опрокинула жаровню.

— Но вам не стоит за нее беспокоиться. Хайде и не спит, и не бодрствует, она делает то, что доставляет ей самое большое наслаждение. Грезит. Видение за видением навещают ее. Не будем ее беспокоить, хорошо?

— Это вы? Но мы все думали, что вы…

— Что вы думали? Что я мертва? — В комнату вступила Гюляе-хасеки. — Нет, я вполне живая, как вы можете видеть. — Молодая женщина улыбалась, в руках она держала тот самый, расшитый бисером сапожок. — Смотрите, я его отыскала, — сказала она и рассмеялась своим мелодичным веселым смехом. — Бедная девочка, да вы сейчас в обморок упадете. Я вовсе не хотела так вас напугать. Может, вам нужно убедиться в том, что я жива? Что я не привидение?

И она с живостью протянула Селии руку.

— О да. — Девушка вскочила, схватила ее руку и прижала к губам. — Слава богу! До чего же я рада! Слава богу!

Она расцеловала пальцы хасеки, потом прижала ее ладонь к своей щеке. Какой холодной была она в сравнении с горевшим румянцем лицом девушки. Ее глаза наполнились слезами.

— Понимаете, я думала… Мы думали…

— Я знаю, что вы думали, — отвечала Гюляе. — Но так как я предполагала, что меня намерены в чем-то обвинить, то готовилась к этому. Злосчастная же история с Хассан-агой явилась для них слишком соблазнительной возможностью, которой они и поспешили воспользоваться. Валиде потрудилась составить ложный гороскоп на евнуха и подбросить его ко мне в комнату. К счастью, я вовремя обнаружила это и подменила сверток. В тот день, когда мы все находились в Парадной зале и смотрели представление жонглеров, все, что им удалось обнаружить, это рецепт супа. — Она едва слышно рассмеялась и потянула свою ладонь из рук Селии. — Вообразите их лица, лицо этой старой дуры, валиде. Довольно глупо они выглядели, не так ли? Еще бы, так сильно оплошать. Валиде, наверное, была сама не своя от злости. Представляю.

— Так, значит, это и вправду валиде все подстроила? — Селия едва могла говорить. — Ох, я так и знала, что вы не способны на такое. А какова судьба Ханзэ?

— Насчет нее можете не беспокоиться. — У Гюляе снова вырвался мелодичный смешок. — Ей не восстать из мертвых.

Селия, не отрывая глаз, смотрела на хасеки, когда та, нарочито раскачивая на ходу бедрами — ее широкое, расшитое блестящими нитями одеяние громко шуршало в тишине комнаты, — медленно направилась к дивану, на котором лежала Хайде. Присев, она потянулась, взяла несчастную женщину за руку, словно собираясь прощупать ее пульс, и бросила на Селию задумчивый взгляд. Лицо хасеки, таких правильных черт и тонкого рисунка, оставалось тем же, каким его запомнила девушка: кремовая кожа, мягкие блестящие волосы, голубые, как зимнее небо, глаза. Алмазы сверкали у нее в ушах, широким потоком украшали головной убор, они были до того обильны, что голова молодой женщины казалась покрытой инеем.

— Эт-та Ханзэ, — пробормотала она совсем тихо, будто про себя — Эта маленькая сучка, невесть что о себе возомнившая. Вы знаете, о чем я говорю.

Селия попыталась что-то сказать, но промолчала.

— Вам следует поблагодарить того бога, которому вы поклоняетесь, за то, что не вы оказались на месте Ханзэ, — продолжала через мгновение Гюляе. — Поначалу я не была уверена в том, кого именно из вас она выберет для своей цели. Затем стало очевидно, что это будет черкешенка. Тщеславными людьми манипулировать легче всего, этот урок я выучила довольно давно. Именно ими, потому что они к тому же склонны считать, что до всего могут дойти своим умом.