Акт бунта - Калли Харт

раз парень не пытается остановить меня. Его холодный, высокомерный смех наполняет мои уши, превращая жар, который только что расцвел во мне, в ледяной холод; я чувствую себя так, словно мне на голову только что вылили ведро ледяной воды.

— Ты гребаный мудак, — бормочу я, поправляя куртку. — Что, черт возьми, с тобой не так? Почему ты не можешь просто быть нормальным?

Его жалкая улыбка исчезает. На ее месте появляется любопытный взгляд. Склонив голову набок, Пакс достает пачку сигарет из кармана джинсов и закуривает одну, затем прищуривается, глядя на меня.

— Что для тебя нормально, Чейз? Парни заигрывающие с тобой день и ночь? Кончающие в свои обтягивающие белоснежные трусы в тот момент, когда ты смотришь на них искоса? Это то, к чему ты привыкла? — Он выдыхает, два столба дыма вырываются из его носа, и на секунду его лицо скрывается среди дыма. Достаточно времени, чтобы я сделала глубокий вдох и пришла в себя.

— Просто заткнись нахуй, чувак. — Я отворачиваюсь от него, обхватывая себя руками.

В переулке приглушенные крики Элоди становятся все громче и громче. К счастью народ у главного входа в «Ле Бернарден», а не в задней части здания. Здесь в поле зрения нет ни одного человека. Никого вокруг, кто мог бы услышать нарастающее удовольствие Элоди, кроме меня и Пакса. Звуки обрываются, как раз в тот момент, когда кажется, что она вот-вот начнет кричать во все горло, и я не могу не посмотреть. Рэн зажимает ей рот рукой, заглушая последний крик, который вырывается из нее. Его лоб прижат к ее лбу, его губы быстро двигаются; он что-то говорит ей, шепчет на ухо, когда она дергается от его руки, ее спина выгибается, отталкиваясь от стены, но я не слышу, что он говорит.

— Это довольно горячо, — мурлычет мне на ухо голос Пакса. Я не заметила, чтобы он снова приблизился. Теперь он стоит прямо рядом со мной, достаточно близко, чтобы его грудь снова касалась моей руки, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он посасывает нижнюю губу, приподнимая одну бровь, когда смотрит на меня в ответ. — Если бы я сказал, что мой член сейчас твердый, ты бы осудила меня за это?

Я закатываю глаза, ненавидя жар, который разливается по моим щекам.

— Да.

Он издает лающий смешок, снова затягиваясь сигаретой. Затем протягивает ее не мне, а Элоди, которая появляется из переулка, поправляя платье, за ней по пятам следует Рэн.

— Держи, Стиллуотер. Судя по всему, тебе это нужно больше, чем мне.

Рэн ухмыляется как дьявол.

— А как насчет меня?

— Тебе нужно вымыть руки, прежде чем мы сядем ужинать, грязный ублюдок.

ГЛАВА 43

ПАКС

«Ле Бернарден» — один из самых модных ресторанов во всем Нью-Йорке. Большинству людей приходится ждать месяцами, чтобы забронировать столик, но мою маму здесь хорошо знают. Рэн разыграл серьезную карту, когда попросил Мередит позвонить и попросить столик — у нее здесь такой авторитет, что кисломордый засранец-хостес, работающий на стойке регистрации, даже не сказал ни слова о нашем наряде, когда Джейкоби назвал ему имя моей матери. У нас даже не просят удостоверения, когда он заказывает бутылку вина.

Я осушаю свой бокал за считанные секунды, радуясь приятному легкому ажиотажу, который охватывает меня, в то время как остальные хмыкают и ахают над меню, пытаясь решить, какое блюдо по неприличной цене они закажут. Рэн берет жаркое «море и суша». Элоди просит какую-нибудь пасту, а Чейз фирменного цыпленка. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы заглянуть в меню. Когда официант спрашивает меня, что я хочу, у меня есть только один вопрос.

— Какой самый дорогой товар вы, ребята, продаете?

Он выглядит смущенным.

— Прошу прощения? Самое дорогое блюдо или?..

— Самая дорогая вещь, которую вы здесь продаете.

— Наверное, это наше шампанское «Монтре Хаус» тысяча девятьсот сорок шестого года, сэр. Его разлили по бутылкам в честь празднования окончания Второй мировой войны.

— Сколько?

Официант неловко переминается с ноги на ногу.

— Тысяча шестьсот долларов за бутылку, сэр.

— Отлично. Я возьму его.

— Сожалею, сэр. Я… — Он нервно смеется. — Я не могу подать вам бутылку шампанского вместо еды.

— Почему нет?

— Закон штата обязывает меня не злоупотреблять алкоголем. Вы будете пьяны, если выпьете целую бутылку шампанского, ничего не съев. Есть еще тот факт, что вы… эм…

— Несовершеннолетний?

Он вздрагивает. Очевидно, ему сказали дать нам все, что мы захотим, даже несмотря на то, что нам меньше двадцати одного года, но его мучает совесть из-за этого.

— Если уйдете отсюда пьяным и попадете в неприятности с властями, мы лишимся лицензии. Я также потеряю работу и буду лично оштрафован…

— Черт возьми, — шипит Рэн. — Он тоже будет жаркое «море и суша». Средней прожарки. И принеси четыре бокала. Мы разделим бутылку. Проблема решена.

Официант убегает прежде, чем я успеваю остановить «резолюцию Рэна». Мой друг указывает на меня пальцем через стол.

— Не смотри на меня так, тупица. Мы разделим это гребаное шампанское, раз уж я за него плачу. Полагаю, именно поэтому ты заказал самое дорогое во всем ресторане.

— Ага, — признаю я.

— Ты гребаный сопляк.

— Никто не просил тебя приезжать сюда и портить мне выходные.

— Хорошо. Что тебе нужно? Травка? Молли? Героин? Гребаная пустышка? Ты начинаешь действовать мне на нервы, чувак. Мы приехали. Мы здесь. Мы в городе, в очень хорошем гребаном ресторане. Мы собираемся хорошо провести время. Присоединяйся к программе, или ты будешь не единственным, у кого, блядь, плохое настроение, ясно?

Я пристально смотрю на него.

Рэн свирепо смотрит на меня.

Появляется официант с шампанским. Он выбивает пробку гребаной саблей, и все столы вокруг нас хлопают и приветствуют, когда пробка взлетает к потолку. Рэн не моргает, и я тоже. Наш напряженный поединок взглядов заканчивается, когда официант наливает небольшое количество бледной, пузырящейся золотистой жидкости в бокал и предлагает его мне. Я натянуто улыбаюсь, беру у него фужер и пробую с такой помпой и церемонией, что моя мать могла бы гордиться. На секунду подумываю о том, чтобы быть мудаком и сказать ему, что это плохо, но… ах, черт возьми. Какой в этом смысл?

— Отлично. Спасибо.

Официант вздыхает с облегчением. Как и мой друг. Я одариваю его едкой полуулыбкой, даже не имея этого в виду, но он принимает это так, как оно и должно быть: мое полное и безоговорочное смирение. Ссориться с Рэном всегда весело, и обычно я не отказываюсь от возможности подраться, но